Category: армия

Category was added automatically. Read all entries about "армия".

Виды дайвинга

На сегодняшний день можно выделить четыре основных вида дайвинга.

Дайвинг на задержке дыхания

[Spoiler (click to open)]

Является самым ранним видом дайвинга, который до сих пор практикуется для спортивных, коммерческих и рекреационных целей. Дайверы всего мира участвуют в  соревнованиях по фридайвингу, ныряльщики  занимаются непосредственно сбором моллюсков, жемчуга , перламутра, ракообразных, иглокожих, водорослей, губки, а также ценностей  с затонувших судов.  Существуют разнообразные, отчасти экстремальные подвиды фридайвинга, среди которых можно назвать подлёдный, болотный, пещерный, а также подводную охоту.

Погружение в камере с воздухом

[Spoiler (click to open)]

Следующий вид дайвинга — это дайвинг в таких камерах как:  пустой металлический шар, опускающийся с корабля при помощи металлического кабеля; шар с контролем плавучести; подводная лодка, которая способна передвигаться на большие расстояния в любом направлении с помощью своих сил. Все эти камеры нуждаются в системах обеспечения свежим воздухом и удаления углекислого газа.  Камеры позволяют поддерживать вокруг дайвера атмосферное давление и предотвращать воздействие давления воды на тело человека. Форма любого подводного аппарата — это жесткий костюм, обладающий гибкостью, способный выдерживать давление на глубине. В этом костюме дайвер способен работать на глубине сотен метров.

Дайвинг с подачей дыхательной смеси по шлангам

[Spoiler (click to open)]

Отличительная черта таких аппаратов для дайвинга – они не ограничивают время пребывания под водой, связанное с расходом воздуха.  Подача газовой смеси из транспортных емкостей или от компрессорных установок упрощает нахождение дайвера под водой, но усложняет обеспечение спуска.  Устройства этой категории включают кессоны (большие пространства, снабжающиеся сжатым воздухом и используемые, чаще всего, для работы с мостами и в туннелях). В этих аппаратах дайвер дышит воздухом под давлением, равным окружающему давлению воды, поэтому существует риск возникновения декомпрессии.  Для глубоководных погружений используются гелиево-кислородные или гелиево-азотно-кислородные смеси.

Дайвинг с дыхательной смесью, находящейся в баллонах, носимых и используемых самим дайвером.

[Spoiler (click to open)]

В этом виде дайвинга существует три типа аквалангов: с замкнутым, полузамкнутым и  открытым циклом дыхания. Системы с открытым циклом дыхания, выбрасывающие весь использованный воздух во внешнюю среду, популярны в любительском  дайвинге. В системах с замкнутым циклом дыхания, смесь приготавливается под управлением компьютера из отдельных компонентов, подается в импульсном режиме в дыхательный мешок и после выдоха регенерируется в специальном патроне с поглотителем углекислого газа. Системы с полузамкнутым циклом, где смесь приготовлена заранее, постоянно подается на вдох и частично восстанавливается после выдоха в патроне с поглотителем углекислого газа, а избыток газовой смеси сбрасывается в воду. Эти системы широко использовались перед появлением систем с открытым циклом дыхания, в основном, военными дайверами, которые старались избежать появления пузырьков на поверхности воды.

Сталин. Посвящение Волхва часть II (отрывок из повести С.Алексеева "Волчья хватка")



Следующим этапом работы Верховный уже наметил установление контакта со старцем, томящимся в застенках НКВД. Никого другого, кроме майора Хитрова, он бы не решился посылать к «фанатику», ибо чем глубже проникал вождь в ирреальное, метафизическое явление, тем более ощущал агрессивную активность среды и тем сильнее хотелось, чтобы о его тайне не знала ни одна живая душа.

Однако бывший выпускник духовной семинарии, несмотря на свои нынешние убеждения, слишком хорошо знал известную формулу – человек предполагает, а Бог располагает. Вызванного на совещание в Ставку Жукова Верховный попросил остаться и задал ему вопрос, который уже задавал многим членам Госкомитета Обороны:

– Как вы думаете, товарищ Жуков, по какой причине самолеты противника терпят катастрофы на вверенном вам фронте?

Командующий сразу понял серьезность и сложность вопроса.

– Такие случаи имеют место, – признал он. – Полагаю, их уже около десятка.

– Если быть точным, их уже семнадцать, и пять требуют уточнения, – расхаживая по кабинету, сообщил Верховный. – Я не хочу укорить вас, товарищ Жуков, в том, что вы включаете их в сводки сбитых. Если эти стервятники упали на землю и не донесли свой смертельный груз до цели, значит, они... действительно сбиты. Меня интересует, кем сбиты, товарищ Жуков, с помощью каких вооружений и средств? Что вы можете сказать по этому вопросу?

Челюсть маршала еще больше отяжелела и сильнее проступила ямка на подбородке – признак сильной и решительной натуры.

– По мне, товарищ Сталин, все равно, кто бьет. Хоть черт, хоть дьявол, хоть Господь Бог. Чем больше их свалится, тем меньше могил рыть...

– А почему только на вверенном вам фронте воюют против немецко-фашистских оккупантов и черт, и дьявол, и Господь Бог? Кто придавал вам все эти ударные части, товарищ Жуков?

– Я бы тоже хотел знать... Но суеверный стал, спугнуть боюсь своим интересом.

– И правильно делаете, – одобрил Верховный. – А известно вам, что в районе Боровска в ночь на восемнадцатое октября произошел... самопроизвольный взрыв боезапаса двадцати четырех танков противника, замаскированных в лесу?

– Известно, товарищ Сталин... Артиллеристы сутки после того разбирались, кто стрелял.

– Оказалось, никто не стрелял...

– Есть кое-что еще, кроме Боровска.... Позавчера третья танковая группа Гота предприняла наступление силами до двух дивизий. – Маршал небрежно ткнул указкой в карту. – В районе населенных пунктов Теряево и Суворово на этот случай была организована засада. Такие же танковые и огневые засады стояли у Васюково, Митяево, Ермолино... Немцы обошли их стороной и, по сути, прорвали фронт, открыли дорогу на Москву... Что стало с танковой колонной противника... это надо видеть, товарищ Сталин.

– Что с ней стало?

– Металлолом... Сырье для мартенов.

Верховный отошел к стене, затем к окну, чтобы не показать выражение лица, ибо на сей раз не владел собой.

– Какой род войск приписал себе уничтоженные танки немцев? Артиллерия? Или авиация? – через минуту совершенно спокойно спросил он.

– Никакой, товарищ Сталин. Ни у кого рука не поднялась. Бойцы говорят, ангелы небесные прилетали.

– Я обязан предупредить вас, товарищ Жуков. В будущем вы не имеете никакого права полагаться... на ангелов. На моих соколов возлагать надежды разрешаю; на ангелов – не разрешаю.

Маршал помолчал, все больше каменея лицом.

– Не хотел докладывать... Но вынужден. – Боевой и уже прославленный полководец отер лицо платком, снимая напряжение. – Десятого октября находился в районе Бородино... Того самого Бородино. На дорогу вышел старик. Я приказал остановить машину и вышел...

– Зачем вы это сделали?

– Не знаю... Что-то потянуло к нему.

– Продолжайте.

– Старик назвал меня Егорием... И сказал: ступайте смело, Сергиево воинство с вами.

– И все?

– И все, товарищ Сталин.

– А он не давал тебе... икону?

– Нет, ничего не давал. Только рукой махнул в сторону фронта – иди, говорит... Сам остался стоять у дороги.

Верховный остановился спиной к маршалу.

– Советую вам как старший товарищ, – наконец проговорил он. – Советую твердо стоять на земле... В делах духовных, товарищ Жуков, я разбираюсь лучше вас. Поезжайте на фронт.

Когда командующий притворил за собою дверь, Верховный потянулся к трубке внутреннего телефона, с намерением немедленно вызвать к себе «инквизитора», однако раздумал и, посидев молча некоторое время, ушел в комнату отдыха. Трижды адъютант докладывал ему о назначенных приемах, он никого не принял. Он не ломал папирос, чтобы набить трубку ими, – курил одну за одной, выбирая из коробки онемевшими пальцами.

В эти минуты он осознавал себя человеком, который, как всякий смертный, ходил под Богом. Но еще дважды, словно проснувшись, тянул руку к телефону, но вместо трубки брал бутылку грузинского вина, наливал в бокал и пил крупными глотками.

Хмель его не брал вообще, однако чуть просветлялось сознание, где предупредительной надписью выступал некий высший приказ – не спешить, не опережать события и, как сказал суеверный товарищ Жуков, не спугнуть приданные небом ударные части.

...Вечером майор Хитров позвонил по спецсвязи и сообщил, что готов показать кино. Верховному не требовалось комментариев, он приказал адъютанту немедленно доставить в резиденцию начальника штаба триста двенадцатой дивизии.

Часовой фильм, снятый оператором из группы «инквизитора», мог потрясти всякого, кто стал бы смотреть его без определенной подготовки и знаний. Это была та самая танковая группа генерала Гота, прорвавшая эшелонированную оборону на Подольском направлении – возле Боровска. Хитров ничего снять не смог, ибо там уже хозяйничали фашисты.

На унылой осенней дороге и вдоль нее в самом деле лежало сырье для мартеновских печей, лишь отдаленно напоминая первоначальную форму того, чем был прежде этот металлолом. Кое-как узнавались практически вывернутые наизнанку и оплавленные танковые башни, сами корпуса, раскатанные, сплющенные в серые блины вместе с гусеницами, – и все это разметано, раскидано широкой лентой километра на три в длину и уже припорошено первым снегом. Было полное впечатление, что танковая группа Гота, численностью в девяносто машин, обойдя все засады, в глубине материка нарвалась на лобовой огонь главного калибра корабельной артиллерии. Или под точные попадания авиабомб, весом не менее тонны: иначе все увиденное объяснить было невозможно.

Последние кадры были сняты с самолета и напоминали заключительные аккорды драматической и вдохновляющей симфонии.

Верховный смотрел этот фильм среди ночи и радовался, что в маленьком зальчике темно и его лица не видит даже майор Хитров – второй зритель, делающий по ходу показа краткие комментарии. Когда же закончился показ, вождь встал, протирая глаза, и проговорил спокойным, уважительным тоном:

– Товарищ Хитров, вы хорошо справились с заданием. Но у меня есть еще одна просьба... Возьмите с собой того лейтенанта-разведчика из тридцать третьей... И отправляйтесь в НКВД. Скажите, пусть передадут вам... почтенного старца, которого девятого числа задержала моя охрана. Принесите мои извинения... за то, что я не вышел из машины и не принял икону собственноручно. Побеседуйте с ним, у вас это получится, попытайтесь установить... дипломатические отношения и договориться о нашей встрече. Если не удастся найти контакта – ни на чем не настаивайте. А как поступить с этим старцем – полагаюсь на ваше решение. И приходите ко мне в любое время дня и ночи.

Потом вызвал адъютанта и вручил ему коробку с пленкой.

– Сделайте две копии этого фильма, – распорядился он. – Одну без всякого промедления доставьте в разведку товарищу N с моей просьбой, чтобы его могли посмотреть в ставке фюрера. Товарищ N знает, как это сделать. Второй экземпляр передайте в наркомат иностранных дел. Пусть они дипломатической почтой отправят американцам.

Верховный ждал посланника к старцу более суток. Прежде царственно нетерпимый и грозный к своим подчиненным, сейчас он проявлял невиданную выдержку и чувствовал необходимость этого, всякий раз останавливая себя, когда ощущал порыв немедля вызвать начальника штаба триста двенадцатой дивизии. Пока ждал, около десяти раз просмотрел пленку, отснятую на месте катастрофы прорвавшей фронт танковой группы немецкого генерала Гота. И с каждым разом, вглядываясь в кадры не совсем качественной кинохроники, еще глубже проникался мыслью, что он видит результат применения некоего нового, новейшего, сверхнового оружия и что если он пока не владеет им, то может овладеть. В то время как его противник ведет секретные разработки по производству сложнейшего ядерного, у него в руках уже скоро может быть куда более безопасное, беззатратное и эффективное оружие, называющее себя Сергиево воинство.


Он не вдумывался в технологию этого оружия, не старался понять его природу и принцип действия, поскольку тогда следовало бы признать такое явление, как Божья кара или Огонь Небесный, коими в библейских преданиях поражался супостат. Он также не хотел сейчас вдаваться в идейно-теоретические и мировоззренческие подробности существа вопроса. Он видел, что ЭТО есть, имеет место быть и находится не в умозрительных научных изысканиях и предположениях, а уже воплощено в «металл», отлажено и действует не одну сотню или тысячу лет. И ЭТО выступает на его стороне без всяких союзнических договоренностей, по собственной воле, признавая его правое дело.

Он был правителем жестким, даже жестоким. Однако сейчас, столкнувшись с явлением, которое как бы ни называлось, он сразу же и навсегда отказался от всяческих резких и категоричных ходов. То есть стал сам собой, а не тем, что изваяла из него рабская свита. ЭТО вообще не следовало брать в руки, порабощать, подчинять своей власти; с ЭТИМ полагалось обращаться так, как обращается с ядовитой гюрзой восточный факир, выманивая ее из кувшина с помощью нехитрых звуков флейты. А ему тем временем зрители бросают монеты. Но если даже перестанут бросать и придется страдать от голода, все равно ему и в голову не придет выманить змею, отрубить ей голову, сварить и съесть. Потому что она живет триста лет и может еще послужить сыну и внуку – тем временам, когда вновь появятся зеваки и бросят свои деньги.

Майор пришел в кремлевский кабинет, откуда Верховный не уходил вот уже двое суток.

– Как зовут этого человека, товарищ Хитров? – был его первый вопрос.

– Он называет себя Ослабом, – устало проговорил майор и потер глаза.

– Редкое и странное имя... Какой он национальности? По звучанию напоминает скандинавское...

– Нет, он русский... Правильно звучит – Ослаб, ослабленный человек.

– Вам не чинили препятствий работники НКВД?

– Не особенно... Вышла заминка, на кого записать старика. Он числился за СМЕРШем... Бумажная волокита... Обошлось, переписали. – Майор откровенно и длинно зевнул, пристроил голову на мягкой спинке кресла.

А Верховный вдруг напрягся: этот не посвященный в тонкости отношений двора и специально не предупрежденный майор мог допустить стратегическую ошибку. Действуя от его имени по особым полномочиям, мог потребовать выдачи задержанного лично для Сталина, записать на него и тем самым приковать внимание Берии и всей его своры.

– На кого же переписали, товарищ Хитров? – тихо спросил он.

– Теперь Ослаб числится за штабом триста двенадцатой стрелковой дивизии, – сонно отозвался майор. – Вернее, уже не числится. Я его тут же отпустил... И выписал справку...

– Отпустили?..

– Да, объяснил ему, что свободен, претензий нет... Выдал комплект офицерской формы, бывшей в употреблении, шинель, сапоги... Очень холодно, пошел снег... И отпустил.

– Вы считаете, сделали правильно?

– Да, товарищ Сталин. – Майор, кажется, засыпал. – Он никуда не ушел, сказал, быть ему следует не близко от князя и не далеко...

– Как это понимать, товарищ Хитров?

Майор приоткрыл глаза, встряхнул головой.

– Отвез его за окраину Москвы по Можайскому шоссе и поселил в деревне Белая Вежа, у одинокой старушки.

– Правильно поступили... Кто выбирал место поселения?

– Он сам...

– Вам удалось выяснить, где он живет... постоянно?

– Где-то на территории, оккупированной немцами...

Верховный подошел к карте, отыскал Белую Вежу, прикинул расстояние до линии фронта и до Кремля – примерно одинаковое...

– Какое впечатление у вас сложилось об этом... человеке, товарищ Хитров? Не вызывает ли он подозрений... в религиозном фанатизме?

– Я фанатиков не видел, товарищ Сталин... Мне показалось, он вполне нормальный старик... – Майор из последних сил боролся со сном. – Если не считать, что он связан... С катастрофами самолетов и танков. И этого не скрывал. Он точно определил, что я послан князем... То есть вами, товарищ Сталин, как связист или посол... Он назвал меня опричником.

– Вас смущает это слово, товарищ Хитров?

– Смущает...

– И это хорошо. А вам не удалось выяснить, что представляет собой... Сергиево воинство? Что это? Группа... диверсантов, партизан, специально обученных воинов? Что?

Майор только развел руками.

– Это не поддается ни выяснению, ни анализу, товарищ Сталин. Должно быть, мы с нашим сознанием не готовы воспринимать явления подобного рода...

– И это тоже правильно, – перебил его Верховный. – Россия – страна загадочная, не поддающаяся стандартной мысли и логике... И не нужно понимать. А намерено ли Сергиево воинство согласовывать свои действия с командованием Красной Армии?

– Я спросил об этом старца... Он сказал, что его воины действуют самостоятельно и наносят удары по своему усмотрению.

– Он сам непосредственно управляет... действиями своего отряда?

– Нет, в Засадном Полку есть полководец, и имя ему – Пересвет. А Ослаб... В общем, как я понял, в боевых условиях он устанавливает связь с князьями и... заботится, чтобы они не дрогнули, не усомнились в правом деле, не предали.

– Вы сумели договориться о нашей встрече? – задал Верховный самый важный вопрос, чувствуя, что майор сейчас сломается.

– Нет, товарищ Сталин... В последний раз он был на военном совете в Филях... Но Кутузов не поверил и сдал Москву французам. А мог бы не сдавать... Да, товарищ Сталин! Чуть не забыл. – Майор на миг встрепенулся. – Нынче будет очень холодная зима. Небывалый мороз в Подмосковье! Стужа лютая, как в шестьсот двенадцатом... И как в восемьсот двенадцатом... Потому они в тулупах ходят... Но Москву не надо ни сдавать, ни жечь. Нашим бойцам не тулупы – хотя бы полушубки...

Уснул он мгновенно и сразу же стал зябнуть. Верховный принес свою шинель, укрыл майора и заходил по кабинету, стараясь ступать мягко и неслышно.

Вызванный к определенному часу и уставший от ожидания Всесоюзный староста осторожно приоткрыл дверь – хозяин поманил его рукой, приложил палец к губам. Седобородый старичок вошел на цыпочках, спросил глазами:

– Кто это спит?

– Это спит наша победа, – шепотом сказал Верховный.

Старый слуга понял это в правильном, символическом, смысле.

– Ожидается суровая зима, товарищ Калинин, – сказал Сталин. – Рекомендую Верховному Совету издать Указ... об обязательной и строжайшей сдаче государству всего овчинно-мехового сырья. Наказание за неисполнение... определите сами. Пусть по три шкуры с одной овцы дерут...

Спящий в кресле вздрогнул – Верховный оборвал себя на полуслове и указал Калинину на дверь.

Через двадцать минут майор проснулся.

Сталин посвящение Волхва часть I (отрывок из повести "Волчья хватка" С.Алексеева)



В начале октября сорок первого года наружная охрана загородной резиденции Сталина заметила подозрительного человека, пробирающегося вдоль дачной ограды крадущейся, осторожной походкой. Прежде чем взять, за ним последили около получаса, пока он не дошел до КПП и здесь, видя, что возле шлагбаума никого нет, ступил на охраняемую территорию.

Задержанным оказался глубокий старик, к тому же с заболеванием опорно-двигательной системы, отчего и казалось, что крадется. При нем практически ничего не обнаружили, кроме иконы, завернутой в холстину. Немощный этот человек свое появление возле резиденции объяснил тем, что хочет передать эту икону Верховному Главнокомандующему. В начале войны ходоков и делегатов к Сталину было достаточно, кто и с чем только не шел, поэтому совершенно безобидный старец даже у самых бдительных офицеров охраны не вызвал подозрений. Его продержали в караульном помещении до вечера, после чего достаточно мягко пожурили и отправили восвояси, вернув икону.

На следующий день утром он явился опять и заявил, что будет ходить до тех пор, пока не вручит икону или не будет точно уверен, что ее передали Верховному. На сей раз старца задержали по причине отсутствия документов, доску «с красочным изображением неустановленного лица», как было сказано в протоколе, изъяли вместе с холстиной и тщательно исследовали. Ни отравляющих веществ, ни заложенного в икону взрывного устройства не обнаружили и через несколько дней больного старика вытолкнули на улицу, но уже без предмета культа, поскольку эксперты НКВД исщепали его на лучину, изучая внутренности.

Спустя пару суток этот дряхлый и неуемный старик вновь притащился к КПП, и уже с другой, точно такой же иконой. Офицеры выдворили религиозного фанатика за пределы прилегающей к забору охраняемой территории и на какое-то время в суматохе суровых осенних дней сорок первого о нем забыли. А он дождался, когда из ворот резиденции выедет кортеж с Верховным, и, неизвестно каким образом пробравшись через оцепление, обязательное при выезде, внезапно оказался на обочине стоящим в полный рост с поднятой в руках иконой. Шедшая впереди машина личной охраны обязана была таранить его и освободить путь, но отчего-то не сделала этого, и солдаты оцепления, заметив старика на дороге, не стреляли, хотя могли бы.

Верховный приказал остановиться, приподнял шторку на окне автомобиля, долго смотрел на старца, после чего велел адъютанту взять икону и принести ему. Слуга выскочил, выхватил образ у старца из рук и вернулся.

– Ступай, князь! – услышал вождь голос с улицы. – Сергиево воинство с тобой!

Через несколько секунд машина понеслась вперед, старца в мгновение ока схватили, но этот зачумленный мракобесием человек не то что не сопротивлялся – был счастлив и искренне чему-то радовался.

А Верховный всю дорогу не выпускал икону из рук, сам внес ее в Кремль и поставил в углу комнаты отдыха, накрыв холстиной. Имеющий духовное образование, в юности писавший стихи, он отчетливо понимал, что образ Сергия Радонежского в буквальном смысле явился ему, что это Промысел Божий, однако изверившийся, погруженный в пучину материалистических представлений и, более того, в реальность невиданной войны и смертельной угрозы – враг уже готовился применять артиллерию для обстрела Москвы, он не в силах был растолковать этого знака, а обратиться за помощью было не к кому, да и опасно: несмотря на прежнюю его силу, в первые месяцы войны ближнее окружение молча и тщательно отслеживало его шаги, не пропускало ни одной, даже самой незначительной детали в поведении. Они боялись Верховного, помня его кнут, гуляющий по склоненным спинам, однако теперь этот страх был сравним с шакальим выжидательным страхом, когда мелкие и хищные эти твари незримо и неотступно преследовали утомленного, раненого льва.

Создавая обновленную, вычищенную от масонских влияний и бундовского, иудейского воззрения на мир партию, он не заметил, как личными, национальными качествами внес в нее не русский, а восточный характер и в результате окружил себя магнетизмом вероломства. Он почувствовал это лишь в начале войны, в пору крупнейших поражений; почувствовал и, потрясенный, обратился к народу, как подобает не партийному вождю, а священнику:

– Братья и сестры!

В тот же день, как ему попала в руки икона, после совещания Ставки, Верховный удалился в комнату отдыха, поставил образ преподобного Сергия перед собой и долго блуждал в своем собственном сознании, как в искривленном пространстве. Он так и не растолковал знака, но еще более уверился, что это Явление, и с тех пор, как всякий материалист, стал выискивать в сообщениях и сводках его доказательства.

И буквально через сутки, когда ему зачитывали сводку с фронтов обороны Москвы, слух зацепился за факт, на минуту заставивший его оцепенеть. Нераскуренная трубка потухла...

На Западном фронте, пересекая линию обороны Можайск – Дорохово, потерпели катастрофу и упали на нашей территории четыре вражеских ночных тяжелых бомбардировщика, летевшие бомбить столицу.

Накануне он своей властью, повинуясь некоему сиюминутному порыву, отстранил маршала Буденного от командования Резервным фронтом, объединил его в один Западный и назначил командующим генерала армии Жукова...

– Вы сказали – катастрофу? – запоздало (адъютант читал уже о потерях наших войск за сутки) спросил Верховный.

Опытный, знающий нрав хозяина слуга сориентировался мгновенно.

– Так точно, товарищ Сталин, катастрофу. Ввиду метеоусловий фронтовая истребительная авиация не взлетала, противовоздушная оборона в этом районе малоэффективна из-за большой высоты полета...

– А кто установил, что была катастрофа?

– Это соображения начальника штаба триста двенадцатой стрелковой дивизии майора Хитрова. Им подписано донесение.

– Пришлите мне этого начальника штаба, – выслушав доклад, попросил Верховный. – Сегодня к пятнадцати часам и с материалами по обстоятельствам катастрофы фашистских стервятников.

Даже искушенный адъютант не ожидал такого оборота.

– Триста двенадцатая дивизия под Можайском, беспрерывные бои... Чтобы отыскать майора, потребуются сутки, не меньше. Быстрее будет, если к месту падения самолетов выслать специальную команду НКВД...

– Хорошо, – согласился Верховный. – Я жду товарища Хитрова к шестнадцати часам.

Адъютант все понял и удалился.

Пока он рвал постромки, исполняя практически невыполнимое задание, Верховный между делом задавал один и тот же вопрос всем, кто в тот день оказывался перед хозяйскими очами:

– А скажите мне, товарищ (имярек), отчего терпят катастрофу и падают вражеские самолеты?

Зам. наркома обороны Мехлис, вероятно, уже читал сводку и знал об упавших бомбардировщиках, поэтому ответил с присущей ему осторожностью, одновременно буравя красноглазым взглядом хозяина и стараясь угадать по его реакции, в цвет ли он говорит.

– Предстоит выяснить... погодные условия, мощный грозовой фронт в верхних слоях атмосферы... а возможно, столкновение в условиях плохой видимости... я уже распорядился проверить информацию и доложить...

Верховный умел делать лицо непроницаемым и оставил Мехлиса в заблуждении относительно своего мнения.

Ворошилов сказал с безапелляционной убедительностью героя Гражданской войны и яркого представителя пролетариата:

– По моему мнению, товарищ Сталин, налицо пробуждение сознания рабочего класса Германии. Восемнадцатый год не прошел даром для немцев, и сейчас трудовые люди увидели звериный оскал фашизма. Я не исключаю, что в недрах Рейха сохранилось и действует подполье, имеющее прямое отношение к бомбардировочной авиации. По всем признакам это диверсия.

– Хочешь сказать, вредительство, товарищ Ворошилов?

Маршал слегка смутился, ибо это слово в отрицательном понятии относилось лишь к внутренним врагам и совсем нелепо было называть так немецких патриотов, рискующих своими жизнями.

– Вредительство в нашу пользу, – нашелся он после некоторой заминки.

Побывавший у Верховного в тот день конструктор авиационных двигателей Исаев, как специалист, заявил, что подобная катастрофа – результат эффекта резонанса, возникшего в определенной аэродинамической среде, сходный с явлением, когда от движения строевым шагом может обрушиться мост.

– А нельзя ли, товарищ Исаев, сделать прибор или машину, которая бы... искусственно создавала такой резонанс? – спросил хозяин.

Идея вождя показалась тому гениальной, и он пообещал непременно поработать в этом направлении.

И лишь один старый начальник Генштаба Шапошников, последний царский генерал в Красной Армии, спрошенный, как и все, мимоходом, так же мимоходом ответил:

– Да ведь и им должно быть наказание Божье. Не все нам...

Начальник штаба триста двенадцатой дивизии явился в кремлевский кабинет вождя с опозданием в четверть часа. Наверняка исполнительные слуги переодевали его, когда везли с аэродрома в автомобиле, где майор не мог выпрямиться, чтобы проверить длину новенькой офицерской формы, а когда вывели на улицу – было поздно: брюки оказались настолько длинными, что бутылки галифе висели у сапожных голенищ, а китель на майоре более напоминал демисезонное пальто.

Однако при этом майор не был смешон или напуган. Он отрапортовал, как положено, после чего сдернул с головы маловатую фуражку и встал по стойке «вольно».

– Товарищ Хитров... Вы по-прежнему утверждаете, что самолеты немецко-фашистских агрессоров потерпели катастрофу над линией фронта?

– Так точно, товарищ Сталин, – показалось, даже плечами подернул. – Есть фотографии обломков, свидетельства очевидцев – местных жителей и солдат саперной роты.

На сей раз Верховный не таил внутренних чувств, и все было написано на его лице.

– Я первый раз с начала войны слышу, чтобы самолеты противника падали по причине катастрофы, а не от огня наших зенитных батарей или храбрых и умелых действий летчиков-истребителей, – внушительно выговорил вождь, медленно надвигаясь на майора. – Подумайте, товарищ Хитров. Каждый сбитый самолет... и особенно ночной бомбардировщик, на подходах к столице нашей Родины – победа для нас и поражение для врага.

– Товарищ Сталин, я сам был очевидцем, – без всякой паузы, обязательной в диалоге с хозяином, начал майор. – Находился неподалеку от села Семеновское, увидел в небе четыре вспышки – одну за другой, и через несколько секунд грохот разрывов. Была низкая облачность, но вспышки были настолько яркие...

– Это могли быть разрывы зенитных снарядов, – перебил Верховный.

– В районе Семеновского всего одно зенитное орудие. И оно не вело огня...

– Вы это точно знаете?

– Я проверял, товарищ Сталин. А потом, в боях с первых дней и на зенитную иллюминацию насмотрелся.

Верховный не стал набивать трубку, закурил папиросу и протянул коробку майору:

– Закуривайте, товарищ Хитров. И садитесь.

Тот взял папиросу, сел на ближайший к нему стул и прикурил от своей спички. Вождь отошел к окну и встал к нему спиной, глядя на серую, октябрьскую Москву. Когда папироса дотлела, он медленно вернулся к столу и, бросая окурок в пепельницу, отметил, что там уже лежит один, погашенный майором.

Обычно те редкие гости, кто получал от хозяина папиросу, стремились незаметно спрятать ее в карман или фуражку, чтобы потом показать своим близким или друзьям...

– А также, товарищ Хитров, – продолжая начатый и прерванный монолог, заговорил Верховный. – Я первый раз с начала войны слышу правду. Недавно фашистский стервятник зацепился за трубу завода «Серп и Молот» и разбился – зенитчики приписали себе в заслугу. Потом ночной бомбардировщик наткнулся на высоковольтную опору и упал в реку – мои соколы включили в свою сводку, противовоздушная оборона в свою... Я слушаю их и молчу, товарищ Хитров. Молчу и подписываю указы о награждении отличившихся... Я слушаю, какие потери понес противник, складываю их в уме и тоже молчу, хотя, по моим подсчетам, мы уже истребили немецко-фашистское полчище. Если ложь на благо боевого духа Красной Армии, я буду молчать, товарищ Хитров. Я допускаю святую ложь, но для меня лично сейчас нужна правда. И больше скажу – истина. Мне товарищ Шапошников сегодня сказал – будет и фашистам наказание Божье. Как вы считаете, товарищ Хитров, есть ли... основания предполагать, что катастрофы случаются... по причинам, от человека не зависящим? Как это написано в религиозной литературе? Не небесным ли огнем сбиты были эти ночные стервятники?

– Я кадровый военный, товарищ Сталин... – Теперь майору самому потребовалась пауза. – Человек не религиозный... Но могу утверждать как очевидец. Только не небесным огнем пожгло эти самолеты, а земным.

Верховный приблизился к нему, знаком показал, чтобы майор не вставал, после чего придвинул к нему стул и сел.

– Что значит – земным?

– С земли полетели четыре красных точки, из ближнего леса на холме, – с прежней непосредственностью объяснил Хитров. – Я находился неподалеку и отлично видел. И не только я – фельдшер эвакопункта Морозова... Красные шарики поднялись над лесом, покружились и пропали за тучами. А через несколько секунд мы увидели вспышки, и потом на землю посыпались горящие обломки... Я проверил, товарищ Сталин. На этом холме всего два отделения саперов, и больше никого.

– Что там делают саперы?

– Одни роют капониры, другие месят бетон лопатами. Они тоже видели...

Верховный взял со стола трубку и принялся ломать папиросы. Майор тем временем достал кисет с табаком и газету, сложенную во много раз, так чтобы отрывать листочки для самокруток.

Офицеры перешли на солдатскую махорку, и это было совсем плохо, хуже, чем самая неприятная сводка с фронта...

– У меня к вам просьба, товарищ Хитров, – спустя несколько минут сказал Верховный. – Подберите в своей дивизии несколько таких же наблюдательных и... правдивых офицеров. Займитесь самым тщательным анализом и изучением всех подобных катастроф. Я распоряжусь, чтобы вам предоставляли секретные сводки и донесения. И обеспечили авиатранспортом для вылета на места происшествий.

Майор затушил самокрутку величиной в полпальца и встал.

– Я готов, товарищ Сталин... Разрешите идти?

– Результаты докладывать мне лично. Только мне и только лично, товарищ Хитров.

После этой продолжительной беседы Верховный ушел в комнату отдыха, открыл икону Преподобного и долго смотрел на седобородого старца. Не было позывов молиться, к тому же в последний раз он делал это, когда бежал из Туруханской ссылки и чуть не погиб в волнах Енисея. Однако и без молитвенных слов почувствовал утешение и непривычное для последних месяцев спокойствие. Уезжая на дачу, он завернул образ в холстинку и взял с собой и на том участке дороги, где встретил человека с иконой, велел остановиться, вышел из машины и прошелся по обочине. К ночи пошел снег, было темно, студено и сыро. И пусто, если не считать затаившихся в лесу солдат оцепления. Он предполагал, что слуги на всякий случай схватили старца, и через адъютанта поинтересовался его судьбой.

Наутро тот доложил, что задержанный без документов человек в настоящее время находится в ведении НКВД, содержится в отдельной камере, на все вопросы пока отвечать отказывается, и следователи полагают, что он принадлежит к религиозным фанатикам.

Майор Хитров оказался не только наблюдательным, правдивым офицером, но еще и расторопным, поскольку через несколько дней Берия как бы ненароком спросил:

– Коба, зачем тебе инквизиция? Каких еретиков ищет майор из триста двенадцатой дивизии, если в твоих руках мой аппарат со СМЕРШем в придачу? Зачем он ищет приписки потерь противника?.. Ах, Коба, у тебя и так скоро голова треснет!

Хозяин был спокоен и непроницаем.

– У ваших людей, товарищ Берия, находится один человек. Очень старый и больной человек. Задержала моя охрана...

– Есть такой, – чуя настроение, с готовностью подтвердил тот.

– Знаю, что есть... Так пусть у него ничего не спрашивают. И пусть пока посидит.

Тон хозяина был для него красноречив и понятен, как слабый, но все-таки львиный рык.

Первый доклад «инквизитора», как мысленно, с легкой руки Берии, называл Верховный группу Хитрова, состоялся через восемь дней и если не потряс, то привел вождя в молчаливый внутренний шок. Начиная с девятого октября – со дня, как ему явилась икона преподобного Сергия Радонежского, по всему Западному фронту было установлено семнадцать авиакатастроф, произошедших с самолетами противника, и пять еще оставались под вопросом, требовали дополнительного изучения. Кроме того, по крайней мере десять случаев внезапной гибели бомбардировщиков прямым или косвенным путем подтверждали данные разведки и радиоперехват. Для сравнения майор исследовал материалы и сводки по Ленинградскому фронту и обнаружил лишь единственную катастрофу «Юнкерса», который уходил от зенитного огня с рискованными для такого типа машин элементами высшего пилотажа, потерял управление, врубился в Синявские болота, развалился на три части и даже не загорелся.

До девятого октября, как ни старался Хитров, ни единого подобного случая не нашел... Майор несколько помялся и добавил:

– Есть масса устных свидетельств... когда бойцы и командиры встречали в подмосковных лесах вблизи линии фронта, а чаще на нейтралке, каких-то людей со странным поведением.

– В чем это выражается, товарищ Хитров?

– Два дня назад ночью артиллерийская разведка тридцать третьей армии искала цели, ходила в тыл противника в районе города Боровска, – заговорил он, оставаясь удивительно спокойным и невозмутимым, словно рассказывал о безделице. – На нейтральной полосе, в густом старом ельнике заметили большой костер, подумали, что немцы – их передовая в двухстах метрах, за дорожным полотном... Подползли, а у огня сидят старики. Двенадцать человек...

    – Старики? – непроизвольно вырвалось у Верховного, чего он раньше себе не позволял.

– Ну да, разведчики говорят, не совсем старые, но уже не призывного возраста, лет по пятьдесят–шестьдесят. Одеты тепло, в овчинные ямщицкие тулупы с большими воротниками, хотя и не мороз еще, но все без шапок, головы с проседью... И безоружные: у одного-двух только топоры за поясами... Сидят тесно, плечом к плечу вокруг огня и держат друг друга за руки. И молчат, в огонь смотрят. Разведчики к ним вплотную подобрались, за спинами стоят, а они сидят и не шелохнутся, как статуи. Заглянули через их плечи, а огонь горит на голой земле – ни дров, ни углей... Ладно бы одному кому почудилось, а то пять человек видели и с ними офицер – лейтенант. И говорят, почему-то страшно стало, отошли в сторону, потом вообще решили уйти. Подползли к дороге, за которой у немцев передовая, стали вести наблюдение за передвижениями, и тут началось...

– Что... началось, товарищ Хитров? – поторопил Верховный, чего тоже раньше не делал.

– Оказалось, за дорогой в лесу стояли замаскированные танки противника, двадцать четыре единицы, – как ни в чем не бывало продолжал майор. – В них начал рваться боезапас. Оторванные башни летели до дороги, так что разведчикам пришлось отойти в лес. Немцы засуетились, забегали – наша артиллерия молчит, а танки рвутся... Несколько машин успели выгнать из леса на дорогу, но и их разнесло вдребезги... Разведчики под шумок еще и «языка» прихватили, раненого танкиста, и побежали назад. И на том же самом месте снова встречают этих стариков в тулупах. Только уже огонь настоящий, и сидят они вольно, греются... Подошли – они расступились, место дали, один говорит, грейтесь, а остальные молчат. Наши разведчики тоже молчат, стоят, греются, и тут один из стариков заметил, что «язык» ранен, спрашивает, мол, тяжело, поди, тащить на себе... Подошел к немцу, легонько стукнул по ране и достал осколок... Осколочное ранение было... Теперь, говорит, и сам дойдет. Когда немца привели в расположение дивизиона, у него рана уже почти зарубцевалась...

Не подавая виду, но внутренне ошеломленный, Верховный приказал немедленно отправляться на фронт в расположение тридцать третьей армии, взять этих разведчиков и попытаться пройти с ними тем же путем, если позволит сегодняшняя боевая обстановка, снять на пленку взорвавшиеся танки, а лейтенанта, бывшего в разведке и видевшего этих странных стариков в лесу, включить в свою группу.

Русколань и Персия

Русколань и Персия
 Русколань этого периода была страной русов (скифов), которую греки называли Скифией. Общество скифов было строго дифференцировано. Оно делилось на царских скифов, скифов-меченосцев, скифов-земледельцев, скифов-скотоводов, скифов-ремесленников. Царские скифы и скифы-меченосцы носили на шароварах отличительный знак — лампас. Видимо, отсюда идёт традиция, что казаки тоже носят лампасы. Внешне русы (скифы) были светловолосыми и голубоглазыми, а не монголоидами с «раскосыми и жадными очами», каковыми их считали А. Блок и все западники. Собственно и монголы в прошлом не были раскосыми. По внешнему виду русы (скифы) разительно отличались от мидян и персов (парсов), которые слились с серыми людьми и были уже черноволосыми, а потому при поседении красили волосы хной, чтобы не походить на скифов.

Русколань (Скифия) делилась на номы (области) в соответствии с географией районов, где объединялись те или иные Рода. Русы (скифы) по номам делились на терских, волжских, донских, приокских, крымских, днепровских, днестровских, дунайских. В лесостепной зоне скифы строили родовые поселения, которые обваловывали, а если была необходимость, то огораживали стеной. Имели они и города, вокруг которых возводили стены. Русколань (Скифия) представляла из себя родовую федерацию русов, которая возглавлялась Великим Князем. Рода русов к этому времени настолько увеличились, что превратились в народы. Каждый народ выбирал себе князя, часто пожизненно. Кроме этого, каждый народ имел совет глав родов и волхвов. Существовал также круг (собрание) представителей Родов, созывавшийся для решения общих вопросов.

Русы (скифы) не были кочевниками. Они занимались земледелием, скотоводством и ремёслами. Они создали своеобразную высокохудожественную культуру. Кимры изобрели железо, а скифы сталь, что неудивительно. Они также пользовались огнивом, изобрели краски, не подверженные линьке, выделку сыромятной кожи и юфти. Им были известны секреты бальзамирования, чему они и подвергали трупы своих князей. Знали они астрономию, причём лучше других. Им были известны греческий огонь, музыка, живопись, высокохудожественные ремёсла и т.д. Геродот считал скифов самыми умными людьми, которых он знал.

По Эфору скиф Анахарсис был причислен к числу семи мудрецов, а скиф Аварис творил чудеса в Греции в 670 году до с.л., подобные тем, которые приписывают И. Христу. Скифы владели письменностью, которая им досталась от их предков русов и ариев и которая сохранилась в поморских рунах, на берегах Енисея и в Северных Саянах. Именно эта письменность и послужила основой для создания индийского, греческого, кельтского, готского и римского языков и алфавитов.

Русы (скифы) имели также совершенную военную организацию. Войско состояло из родовых конных дружин и ополчения. Каждая конная дружина имела знамя, а это говорит о том, что конная родовая дружина была постоянной регулярной частью — ядром всенародного ополчения, собираемого по необходимости. Родовая дружина делилась на две части — старшую и младшую. Ветераны дружины при необходимости возглавляли ополчение и его подразделения. Младшая дружина составляла гвардию ополчения. В родовую дружину отбирали по способностям и обучали искусству верховой езды и стрельбы из лука.

Во всенародном ополчении иногда участие принимали женщины. Организация вооружённой силы русов (скифов) мало чем отличалась от современной армии, комплектующейся на базе всеобщей воинской обязанности. В такой армии офицерский корпус заменяет дружинников, а развёрнутая армия — скифское ополчение. Современная армия всеобщей воинской обязанности даже уступает вооружённой силе скифов в вопросах организации. Дело в том, что дружины без сбора ополчения могли самостоятельно решать многие боевые задачи. Современный офицерский корпус вооружённых сил, без доукомплектования частей личным составом резерва, таких задач решать не может.

Если мы внимательно посмотрим на организацию общества и жизнедеятельности скифов, то без труда обнаружим, что они несколько отличаются от организации общества в Рассении. Организация общества и войска роднит их с казачеством. Казачество тоже было территориально разделено на: Запорожское (Нижний Днепр), Донское (по Дону), Кубанское (по Кубани), Терское (по Тереку и Сунже), Уральское (по реке Урал), Сибирское (по Тоболу, Ишиму, Иртышу и Оби), Енисейское (по Енисею), Семиреченское (Балхашское Семиречье), Забайкальское (в Забайкалье).

Причём это разделение было вполне естественным, а не административным. Каждое войско на круге выбирало себе атамана, точно так же как русы (скифы) выбирали себе князей. Сохранился у казаков и институт глав родов и волхвов, правда, в виде совета стариков. С тех далёких времён сохранилось у казаков ношение бороды, усов и лампасов на шароварах. Казаки, как и скифы, поголовно обучались военному делу и имели постоянные войсковые единицы. При случае могли выставить ополчение, обученное и организованное как регулярная армия.

Всё это говорит о том, что казачество является прямым наследником скифов, сохранившим все основные формы организации общественной жизни и быта. Единственное, что было утрачено, так это родовая организация общества, её сменила общинная станично-хуторская, которая в зачаточном состоянии также обнаруживается у русов (скифов). Вот с этой устоявшейся за тысячелетия организацией пришлось столкнуться новой империи, образовавшейся на территории нынешнего Ирана.

После ухода скифов из Северного Ирана, Малой Асии и Палестины Мидия и Вавилон вновь разгромили Ассирию и разделили её. Столица Ассирии город Ниневия был до основания разрушен мидянами. И если сравнить дань, собиравшуюся скифами, с этим варварством — то она была не более чем детским лепетом. Но на смену Мидии и Вавилону уже шла новая империя. С 558 по 553 годы до с.л. внук мидийского царя Астиага, перс по происхождению, Куруш (Кир) скрыто подготовил сильное войско и в 553 году до с.л. поднял восстание персов против мидян.

В 550-549 годах до с.л. он завоевал Мидию, затем Лидию. В 546-530 годах до с.л. персидское войско, возглавляемое Курушем, покорило Малую Асию, Вавилон и среднеазиатские княжества Маргиану, Бактирию, Согдиану и Хорезм. До венца мирового владыки ему, казалось, осталось совсем немного, всего лишь покорить русов и ариев (скифов). В 530 году до с.л. Куруш предпринял поход против южных весей Рассении, рубежи которых охраняли ассагеты. В ходе боевых действий Куруш применил коварство. Он форсировал Аму-Дарью и, продвинувшись на несколько переходов, построил лагерь, в котором оставил обоз и много вина, а сам отступил.

Войско ассагетов, возглавляемое молодым князем Сапаргаписом, овладело лагерем и перепилось. Здесь и нагрянули персы. Сражения почти не было. Кто пытался сопротивляться, тех перебили, а других взяли в плен. В плен был взят и молодой князь Сапаргапис, который вёл себя мужественно. Добившись у Куруша освобождения от оков, Сапаргапис выхватил у персидского воина нож и вонзил себе в сердце. Этот поступок говорит о том, что у русов и ариев было очень сильно развито чувство долга и чести. Позор попойки и поражения могла смыть только смерть.

Но Куруш недолго пользовался плодами победы. Мать Сапаргаписа Тамара (Томирис) быстро собрала новое ополчение. Это новое войско ассагетов в открытом сражении разгромило персидское войско. Куруш (Кир II Великий) был убит. Его голову ассагеты поместили в мешок и отослали персам. Так закончил жизнь человек, которого персы называли отцом, а греки считали образцом государя и законодателя. После этого сокрушительного поражения персы на некоторое время приостановили экспансию против русов и ариев (скифов).

После гибели Куруша (Кира II) Персию возглавил его сын Камбуджия (Камбис), который направил своё войско для завоевания в Египет, Карфаген и Эфиопию. Но походы в Карфаген и в Эфиопию не удались. А так как Персидская империя представляла из себя конгломерат различных народов, то после этих неудач в стране начались смуты. В Мидии власть захватил жрец Гаумата, поставивший себе цель возвратить власть в стране мидийской знати. Его власть упрочилась после того как Камбуджия (Камбис) умер в 522 году до с.л. на пути из Египта в Персию. В это время от Персии отделяется Маргиана.

Однако Гаумата царствовал недолго. Возглавивший персидское войско 27-летний военноначальник Дараявауш (Дарий), сын Виштаспы (Гистаспа), сподвижника Куруша, с помощью шести других представителей персидской знати организовал убийство Гауматы в 522 году до с.л. Захватив власть, Дараявауш предпринял энергичные меры по восстановлению господства персов в стране, тем более что в это время откололись Элам, Вавилон, Парфия и Египет. Он достаточно быстро справился с этим делом. Наиболее сильное сопротивление ему оказали восставшие маргианы, поддержанные русами и ариями (саками). Но и они в декабре 522 года до с.л. потерпели поражение. Количество только казнённых составило более 55 тысяч (!) человек.

После этого Дараявауш ввёл чёткую административную систему (сатрапии) и налоговую систему, чем обеспечил господство персов в завоёванных странах. Но самое главное — он понял, что такая разноплемённая империя могла держаться лишь благодаря единству персов. Для этого он отменил налоги с персов, обеспечил занятие ими всех гражданских, военных и административных должностей в стране. Своим преемникам он завещал: «Если ты так мыслишь: я не хочу бояться врага — то оберегай этот народ (персидский)». Нашёлся бы кто сейчас в среде правящей верхушки Российской Федерации, способный поступить так в отношении Русского Народа!

Благодаря принятым мерам ему удалось сплотить персидскую империю и начать активную внешнюю политику. В 517 году до с.л. русы и арии (саки) попытались отбить Согдиану. Но Дарий I быстро подтянул войска и отбил нападение. Преследовать саков он не решился. Гибель Куруша (Кира II) ещё была слишком памятна. Затем он повернул на запад и захватил острова Эгейского моря. К этому времени в Борее произошли серьёзные изменения. Борьба двух народов русов (македонян и фракийцев) друг с другом привела к тому, что Борея разделилась на две части: Македонию и Фракию. Воспользовавшись распрями между фракийцами и македонянами, он подчинил Фракию, а в 514-513 годах до с.л. — и Македонию.

Успехи этой войны породили у Дараявауша уверенность, что он так же легко может справиться с русами (скифами). После продолжительных войн в Персии ощущалась острая нехватка рабов и денежных средств, поэтому поход был вызван желанием захватить как можно больше рабов и богатств скифов. Геродот так описывает причины, вызвавшие поход Дараявауша против скифов: «По взятии Вавилона Дарий предпринял поход на скифов. Так как Азия изобиловала населением и в неё стекалось множество денег, то Дарий возымел сильное желание наказать скифов за то, что некогда они вторглись в Мидию, в сражении разбили мидян и тем самым первые учинили обиду». Типичный приём, когда вину с виновного сваливают на невиновного.

В 512 году до с.л. полчища Дария, дойдя до Дуная, построили через него деревянный мост и перешли на северный берег. Русы (скифы) решили отходить вглубь степей для того, чтобы измотать и обескровить внезапными нападениями персидское войско. Устав гнаться за скифами по выжженной степи, Дарий послал Великому Князю скифов всадника с посланием, в котором обращался со следующими словами: «Зачем ты, чудак, всё убегаешь, хотя можешь выбрать одно из двух: если ты полагаешь, что в силах противостоять моему войску, остановись, не блуждай более и сражайся, если же ты чувствуешь себя слабее меня, то также приостанови бегство и ступай для переговоров к твоему владыке с землёю и водою в руках».

Великий Князь Иданфирс ответил: «Вот я каков, перс. Никогда прежде я не убегал из страха ни от кого, не убегаю и от тебя, и теперь я не сделал ничего нового сравнительно с тобой, объясню тебе это. У нас нет городов, нет засаженных деревьями полей, нам нечего опасаться, что они будут покорены или опустошены, нечего поэтому торопиться вступать с вами в бой. Если вам необходимо ускорить сражение, то вот: есть у нас гробницы предков, разыщите их, попробуйте разрушить, тогда узнаете, станем ли мы сражаться с вами из-за этих гробниц или нет. Раньше мы не сразились, раз это для нас невыгодно. Относительно боя, впрочем, довольно. Владыками моими я почитаю только Зевса, моего предка, и Гистию, царицу скифов. Вместо земли и воды я пошлю тебе дары, как прилично тебе, а за то, что ты называешь себя моим владыкой, я расплачусь с тобой».

Эти пассажи Дария и Иданфирса неоднократно пересказывались, пока их не записали греки в присущем им стиле, поэтому на точность полагаться не следует. Для нас важен дух отношений. Кроме этих пассажей имеется свидетельство о том, что через некоторое время после посланца Дария к персам прибыл посол скифов с подарками в виде птицы, мыши, лягушки и пяти стрел. Один вельможа Дария, по имени Гобрия, так истолковал смысл даров: «Если вы, персы, не улетите как птицы, в небеса, или подобно мышам, не скроетесь в земле, или подобно лягушкам, не ускачете в озёра, то не вернётесь назад и падёте под ударами этих стрел».

Нападения русов (скифов) на персидское войско, по мере его продвижения в степь, всё усиливались. Персы несли большие потери от этих нападений и от жажды, потому что колодцы были засыпаны, а степь выжжена. Через некоторое время Дарий I понял, что победы ему в этой войне не добиться. Бросив обоз, раненых и больных, а также пешую часть своего войска, Дарий I под покровом ночи со своей гвардией бежал к мосту через Дунай. Изгнав персов с территории Русколани, русы (скифы) совершили ряд походов за Дунай и освободили значительную часть Фракии. Поражение персов в войне со скифами подорвало их господство в Малой Асии.

В 500 году до с.л. в Милете, крупнейшей колонии греков в Малой Асии, вспыхнуло восстание. Его сразу же поддержали ионийские города. Несмотря на отсутствие единого командования и постоянные разногласия, а также небольшую помощь греков (Афины послали 20 кораблей и Эритрея 5 кораблей), восставшие на первых порах добились успеха. Им даже удалось разрушить город Сарды — резиденцию персидского сатрапа в Малой Асии. Но вскоре персы собрали силы и овладели рядом восставших городов. В 494 году до с.л. они разбили греков в морском сражении у острова Лада. В этом же году они штурмом взяли Милет. Город был опустошён. Это событие произвело сильнейшее впечатление на греков. В 493 году до с.л. восстание было окончательно подавлено.

После подавления восстания персы сделали совершенно неверный вывод о том, что они смогут укрепиться в мало-азиатских владениях только после покорения греческих полисов на Балканах. С этого времени начинается длительный период греко-персидских войн, которые имели громадное значение для будущего Персидской империи, Греции и Русколани (Скифии). Нам нет необходимости рассматривать ход этих войн, так как они непосредственного отношения к русо-арийскому миру не имеют. Здесь мы констатируем, что в ходе этих войн (490-399 годы до с.л.) греки отстояли свою независимость. Для нас в этом вопросе важно не то, как победили греки, а то почему они победили? Чтобы это выяснить, нам нужно разобраться в сильных и слабых сторонах персов и греков.

Если говорить о персах, то мы должны отметить, что они благодаря изменению миропонимания создали централизованное имперское государство, способное мобилизовать огромные массы людей. Население империи было неоднородным и незаинтересованным в завоеваниях и господстве персов. Поэтому персы не были заинтересованы в создании большой и хорошо обученной армии из неоднородного населения. Дело в том, что в этом случае резко возрастала вероятность осуществления успешного восстания в среде покорённых народов. Опыт самих персов об этом говорит достаточно красноречиво. Эта банальная истина была понята персами в далёком прошлом, но она оказалась непонятной советскому руководству, обучавшему военному делу наравне с русскими представителей других национальностей. Результаты такой близорукости характеризуют события в Чечне периода 1994-2000 годов.

Поэтому персы имели сравнительно небольшое регулярное войско, от 10 до 30 тысяч человек, состоявшее из персов (гвардия персидских царей), которое и держало страну в повиновении. Конечно, такая армия не могла вести большие завоевательные войны. Для их осуществления создавалось многочисленное, иногда до 150 тысяч, но слабо обеспеченное и плохо вооружённое ополчение.

Такое войско могло успешно воевать только против малочисленного, слабовооружённого и плохо организованного противника. Основная масса ополчения имела в основном метательное оружие (дротики, пращи, слабые луки), в рукопашном бою использовались ножи, короткие мечи, дубины, кожаные щиты. Исключение составляла гвардия, имевшая металлическое защитное вооружение (щиты и пластинчатые доспехи), копья и мечи. Это войско бросалось в бой толпами во главе с вождями дружин, гибель которых обращала эти дружины в панику и бегство.

В отличие от персов греки, несмотря на то, что были раздроблены, многие сотни лет вели грабительские войны. Эти непрерывные войны позволили грекам усовершенствовать вооружение, подготовку воинов, тактику и стратегию ведения боевых действий. Громадное значение имел приход в Грецию русов (борейцев), которые в значительной мере обновили генофонд греков и систему физического воспитания. Культ мужества и силы, принесённый борейцами, позволил воспитывать сильных и смелых бойцов.

Благодаря этому греки могли использовать тяжёлое вооружение. Защитное вооружение составляли тяжёлые дубовые щиты. Ударное вооружение составляли тяжёлые копья. Для ведения рукопашного боя использовались мечи. Войско делилось на тяжеловооружённую и легковооружённую пехоту. Легковооружённая пехота имела луки, пращи, дротики и мечи для ближнего рукопашного боя. Легковооружённая пехота завязывала сражение, стремясь выбить из строя вождей дружин противника. Тяжеловооружённая пехота предназначалась для решительного удара. Она имела продуманное построение — фалангу, которая ударом тяжёлых копий уничтожала первых лучших бойцов противника и затем опрокидывала его.

Вести бой в сомкнутой фаланге и тяжёлом вооружении могли лишь специально обученные сильные воины. Вот на это и была направлена вся система воспитания юношей Греции, олимпийские игры в том числе, созданные русами (борейцами). Поэтому греки-мужчины вырастали агрессивными, воинственными и сильными людьми. Морские разбойничьи походы тоже способствовали этому. Достижением военного кораблестроения греков была постройка кораблей-триер для нанесения таранных ударов и последующего взятия судов противника на абордаж.

Таким образом, количественное превосходство персов в значительной мере компенсировалось качественным превосходством греков. Однако качественное превосходство далеко не всегда может быть реализовано. При трёхкратном количественном превосходстве и сносном руководстве количество, как правило, подавляет качество. Поэтому первоначально персы обладали существенным количественно-качественным превосходством, почему и побеждали. Но это количественно-качественное превосходство персов было основательно подорвано внутренними процессами, происходившими в империи.

В ходе войн за создание империи Куруш (Кир II) столкнулся с Вавилоном. Взятие Вавилона во многом было обусловлено участием иудеев, принявших сторону Куруша. Иудеи составляли значительную часть населения Вавилона, к тому же не самую бедную. Несмотря на то, что иудеи в своё время были уведены из Палестины в Вавилон, там они имели значительные свободы, почему и разбогатели. Однако такая жизнь их тоже не устраивала.

Поэтому когда персы окружили город и стали готовиться к штурму, иудеи решили им помочь. Они подкупили стражу и ночью открыли ворота. Город был взят персами. За эту «услугу» Куруш (Кир II) предоставил иудеям неограниченные полномочия на право торговли и ростовщичества в пределах Персидской империи. Благодаря этому иудейская община Персии быстро богатела и усиливала своё влияние в стране.

В это же время иудеи завязали тесные торговые связи с греками, особенно в торговле рабами. Через иудеев греки получали информацию о намерениях персов. Влияние иудеев в Персии вскоре выросло настолько, что глава иудейской общины Мардохей оказался приближенным ко двору персидского царя Артаксеркса, правившего в 462-424 годах до с.л. Рост влияния иудеев в Персии обуславливался тем, что иудеи давали деньги царям Персии на ведение многочисленных войн. А когда Артаксеркс женился на иудейке Эсфири, влияние Мардохея значительно усилилось.

Это вызвало недовольство в среде персидской знати, так как ясно показывало, что Артаксеркс стал нарушать завещание Дария I. Оппозиция начала группироваться вокруг знатного вельможи Амана — отца 10 детей. Мардохей, желая сохранить своё влияние при дворе, с помощью Эсфири натравил Артаксеркса на Амана и его сторонников и получил право расправы над ними. Иудейская община уже была готова к такой расправе. Резня длилась два дня. В результате было уничтожено 75 тысяч персов, включая Амана и его детей. В честь своей кровавой победы (геноцида персов) иудеи учредили праздник Пурим, который ежегодно празднуют весной. Такого праздника, кроме евреев, не имеет ни. один народ мира.

Всё это достаточно хорошо описано в Библии. Однако эти события почему-то не нашли отражения в разработках академической науки. Не потому ли, что основными разработчиками этой науки являются представители скрытых сил Мирового правительства? После этой катастрофы мощь Персидской империи была основательно подорвана. В ходе этой резни был уничтожен костяк персидского народа и цвет Персидской империи. Это также привело к тому, что постоянное персидское войско практически перестало существовать, в результате чего имперское ополчение лишилось цементирующей силы и стало терпеть одно поражение за другим. Количественно-качественная характеристика теперь изменилась в пользу её противников.

Империя ещё могла удерживать покорённые страны и отбивать плохо организованные вторжения. Однако серьёзного удара она уже не могла выдержать. Всё теперь зависело от того, кто сможет нанести сильный удар. И такая сила вскоре появилась. В то время, когда Персидская империя надрывала свои силы в борьбе с внешними и внутренними врагами, Русколань сразу после поражения Дария I значительно упрочила своё влияние на Балканах. Так закончился VI век до с.л.

Начавшиеся войны греков с Персидской империей вынуждали их поддерживать с русами (скифами) хорошие отношения. Эти взаимовыгодные отношения привели к экономическому подъёму Русколани (Скифии). Не случайно V и IV века до с.л. считаются в академической исторической науке «Золотым веком» скифов. Об этом достаточно красноречиво говорит состояние торговли между двумя странами. Только из Боспора в Афины вывозилось «более 400 тысяч медимов хлеба (16 тысяч тонн)». Обратно в Русколань (Скифию) текли из Греции предметы роскоши: ткани, изделия ремесленников, оливковое масло, золото, серебро и т.д.

Поэтому Великие Князья Скил, Октамасад и Атей уже управляли огромной страной, богатевшей и разлагавшейся от этого богатства. Но, как известно, рыба гниёт с головы. Так и в Русколани (Скифии) разложению, в первую очередь, подверглась правящая верхушка. После горького опыта Сапаргаписа и Мадая I русы (скифы) ввели в традицию трезвый образ жизни и стали считать пьянство, наравне с обманом, страшным грехом, за что наказывали смертью. Но даже угроза смерти не спасала верхушку от разложения. Очень интересен в этой связи рассказ Геродота о Великом Князе скифов Скиле.

«Царствуя над скифами, Скил не любил скифского образа жизни, так как вследствие полученного им воспитания питал гораздо более склонности к эллинским обычаям, а потому поступал следующим образом: когда ему случалось приходить с большой свитою скифов в город борисфенитов (жителей Оливии), он оставлял свиту в предместье, а сам входил в город, приказывал запирать ворота, затем снимал с себя скифское платье и надевал эллинское; в этом платье он ходил по площади, не сопровождаемый ни телохранителями, ни кем-либо другим… во всём жил по-эллински и приносил жертвы богам по эллинскому обычаю. Пробыв в городе месяц или более, он снова одевал скифское платье и удалялся. Такие посещения повторялись часто: он даже выстроил себе дом в Борисфене и поселил в нём жену-туземку… он возымел сильное желание быть посвящённым в таинства Диониса-Вакха… Когда Скил был посвящён в таинства Вакха, один из борисфенитов с насмешкою сказал скифам: «Вы, скифы, смеётесь над нами, что мы устраиваем вакхические празднества и что в нас вселяется бог, а вот теперь этот бог вселился и в вашего царя; если вы мне не верите, то следуйте за мной и я покажу вам». Начальники скифские последовали за борисфенитом… Когда показался Скил с процессией и скифы увидели его в вакхическом исступлении, они пришли в сильное негодование… Когда после этого Скил возвратился домой, скифы взбунтовались против него, поставив царём его брата Октамасада… Скил… спасается бегством во Фракию. Октамасад, узнав об этом, пошёл войною на Фракию. Когда он приблизился к Истру, против него выступили фракийцы; перед самым началом битвы Ситалк послал к Октамасаду глашатая со следующим предложением: «К чему нам испытывать друг друга? Ты сын моей сестры, и в руках у тебя мой брат; выдай мне его, а я передам тебе твоего Скила…» Октамасад принял его предложение и, выдав Ситалку своего дядю по матери, получил брата Скила. Ситалк, взяв брата, удалился, а Октамасад тут же велел отрубить голову Скилу. Так оберегают скифы свои обычаи и так сурово карают тех, кто заимствует чужие».

Судьба Скила сложилась так потому, что его мать-гречанка, будучи женой Великого Князя русов (скифов) Ариапифа, воспитала своего сына в чуждом для русов (скифов) духе. Эта коллизия интересна и поучительна многими моментами.

Во-первых, здесь чётко прослеживается, что скифы и фракийцы были близко родственными народами, между которыми различий вряд ли было больше, чем между великорусами и малорусами (украинцами). Этим мы ещё раз подтверждаем правильность нашего подхода и правильность нашего анализа прошлого Русского Народа.

Во-вторых, русы (скифы) к пьянству и изменению собственных традиций относились крайней отрицательно и стремились сохранить свои традиции любыми средствами.

В-третьих, когда мы сейчас недоумеваем по поводу разложения советской партхозноменклатуры второй половины XX века, то данный пример как нельзя лучше показывает неизбежность данного процесса. Изменение сознания приводит к перерождению, и эта истина не требует доказательств.

В-четвёртых, воспитание детей в преклонении перед чуждыми для народа образцами, в конечном счёте, делает несчастными этих детей, вплоть до расплаты собственной жизнью. Это особенно важно знать женщинам-матерям.

ГЕНЕРАЛ КОРНИЛОВ Часть IV

74752669_large_x_69d14f59

В Ольгинской состоялся военный совет. Трижды обсуждался вопрос о дальнейшем направлении движения армии. Корнилов первоначально выдвинул довольно неожиданное предложение – пробиваться через калмыцкие степи к Астрахани, занять ее с помощью местных офицерских организаций и контролировать устье Волги, а также выход на Урал. Однако совершить столь длительный переход без запасов продовольствия и теплой одежды, без пополнений, зимой, по голой степи армия не смогла бы. Другой вариант, не только поддержанный Корниловым, но и начавший осуществляться, был заявлен походным донским атаманом П.Х. Поповым и предусматривал переход в район донских зимовников, станицы Великокняжеской, на стыке Донской, Кубанской областей и Ставропольской губернии. План донцов выводил армию от ударов Красной гвардии, и был рассчитан, прежде всего, на сохранение кадров для поддержки будущих антибольшевистских восстаний. Для Корнилова привлекательность плана Попова заключалась также в перспективе выхода на царицынское направление. Как уже отмечалось, в случае занятия Царицына Добрармия получала «точку опоры» по отношению к устью Волги и Дона и могла действовать более активно. Оба эти плана были едины в следующем: при наступлении на Астрахань или Царицын армия «шла на Восток», столь близкий для Корнилова. Царицынское направление, при условии выхода к Волге и объединения с уральскими и оренбургскими казаками, а через них с Туркестаном и Сибирью, еще не раз обсуждалось в стратегических планах Ставки, стало источником конфликта между Врангелем и Деникиным. Реальным же стал третий вариант – наступление на Кубань, на Екатеринодар. Сторонником данного направления был Алексеев. Он пытался убедить присутствовавших генералов в правильности своего выбора, так как на Кубани «можно рассчитывать, если не на полную согласованность действий, то хотя бы на некоторое сочувствие и помощь». Кроме того «в Екатеринодаре уже собрана некоторая сумма денег на армию» и, наконец, «идея движения на Кубань понятна массе… она требует деятельности». На Екатеринодар можно было бы опереться как на новый центр «борьбы с большевизмом». Но точка зрения Алексеева не убедила Корнилова. 14 февраля Добровольческая армия двинулись на Кубань, а отряд Попова – в Задонье, в зимовники. 17 февраля Корнилов писал Алексееву, что для него «цель движения на Кубань» не более чем «самоликвидация» («поставить Добровольческую армию в условия возможной безопасности и предоставить ее составу разойтись, не подвергаясь опасности быть истребленными»). Более того. Возмущенный интригами и генеральским «двоевластием» Корнилов, заявлял о готовности оставить армию сразу же после выхода на Кубань. Алексееву с трудом удалось убедить генерала в несвоевременности и поспешности подобных действий и уговорить не оставлять армию в столь тяжелое время

Историография «Ледяного похода» достаточно обширна. Практически каждый день с 9 февраля по 2 мая 1918 г., (от выхода из Ростова до возвращения в Задонье) описывается в многочисленных дневниках, статьях, воспоминаниях, как участников похода, так и позднейших исследователей в России и Зарубежье. Не останавливаясь на анализе каждого из сражений, выдающемся героизме, самопожертвовании добровольцев, безусловно, высокой боеспособности и силы духа армии нельзя не отметить, что своей главной стратегической задачи поход не выполнил. Более того, с сугубо военной точки зрения его можно считать неудачным. Вместо опоры на Екатеринодар и создания нового центра антибольшевистского сопротивления на Кубани – неудачный штурм города и отступление обратно в степи. Вместо новых пополнений – огромные потери в боях с многократно превосходящими силами противника, гибель лучших бойцов. Вместо отдыха и подготовки к новым сражениям – бесконечные бои, тяжелые переходы, постоянное состояние «на грани» жизни и смерти, страшное напряжение сил. В этом отношении гораздо более эффективной могла бы стать реализация планов Корнилова на уход в зимовники или прорыв к Астрахани. Впрочем, к моменту военного совета в Ольгинской Екатеринодар еще находился под контролем кубанского правительства и «Ледяной поход» представлялся не столько боевым походом, сколько простым переходом с пассивно-недружелюбного Дона на Кубань, казавшейся надежной союзницей.

 В «Ледяном походе» Корнилов проявил лучшие качества военачальника. Постоянно был рядом с войсками, лично руководил каждым боем, следил за ранеными, выгонял из обоза на передовую тыловых «героев», рискуя жизнью, под жестоким обстрелом «корректировал» ответный огонь артиллерии. Генерал приказывал, требовал, ободрял и поддерживал. Добровольцы и прежде, в большинстве своем, верившие Корнилову, во время похода безоговорочно признали его вождем зарождавшегося Белого движения.

Тактика боев не вписывалась в общепринятые стандарты. Несмотря на малочисленность, Добрармия постоянно проявляла инициативу, маневрировала, не давая возможности противнику собраться с силами, сбивала Красную гвардию с занимаемых позиций. Белые наступали, красные оборонялись. Корнилов активно применял обходы, охваты кубанских станиц, превращенных красногвардейцами в укрепленные пункты. Нередко приходилось идти и в лобовые атаки. Только движение, смелость и инициатива выводили армию из, казалось бы, безнадежных положений.

Весьма важным в биографии Корнилова является его отношение к проведению т.н. «белого террора». Достаточно часто приводятся слова генерала Корнилова сказанные им, по одной из версий, в начале Ледяного похода: «Я даю вам приказ, очень жестокий: пленных не брать! Ответственность за этот приказ перед Богом и русским народом я беру на себя!». Отпуская офицерский батальон из Новочеркасска, Корнилов напутствовал его словами, в которых выразился точный его взгляд на большевизм: по его мнению, это был не социализм, хотя бы самый крайний, а призыв людей без совести людьми тоже без совести к погрому всего трудящегося и государственного в России (в оценке «большевизма» Корнилов повторял его типичную оценку многими тогдашними социал-демократами – В.Ц.). Он сказал: «Не берите мне этих негодяев в плен ! Чем больше террора, тем больше будет с ними победы!» Впоследствии он к этой суровой инструкции прибавил: «С ранеными мы войны не ведем!» 

Корнилов далеко не всегда оставался безучастным к судьбам пленных во время «Ледяного похода»: В Лежанке были взяты офицеры, руководившие стрельбой большевиков. Они, вместе со своей частью, укомплектованной мобилизованными Ставропольской губернии, пришли с Кавказского фронта и тут осели из-за невозможности двигаться дальше. У одного из офицеров были жена и ребенок. Офицеры были преданы полевому суду. Суд оправдал офицеров, показавших, что они действовали по принуждению и умышленно плохо руководили стрельбой. Офицеры эти потом остались в отряде и хорошо несли службу. Жена офицера работала сестрой милосердия в лазарете. 
В Лежанке же был взят коммунист, у которого нашли записную книжку, где были странные записи о том, у кого из богатых жителей есть красивые жены и дочери. У волостного правления были собраны старики. Комендант обоза, полковник Корвин-Круковский прочел записи из книжки и закончил: «вот кто портит ваших девок». Большевик стоял на коленях, бледный, как мел. Комендант ударил его нагайкой и сказал: «встань, сейчас тебя повесят». Через несколько минут он был повешен на площади. Тут же в Лежанке были расстреляны все, взятые с оружием в руках. И в дальнейшем, пленных не брали. Взятые в плен, после получения сведений о действиях большевиков , расстреливались комендантским отрядом. Офицеры комендантского отряда в конце похода были совсем больными людьми, до того они изнервничались. У Корвин-Круковского появилась какая-то особая болезненная жестокость. На офицерах комендантского отряда лежала тяжелая обязанность расстреливать большевиков, но, к сожалению, я знал много случаев, когда под влиянием ненависти к большевикам, офицеры брали на себя обязанности добровольно расстреливать взятых в плен. Расстрелы были необходимы. При условиях, в которых двигалась Добровольческая армия она не могла брать пленных, вести их было некому, а если бы пленные были отпущены, то на другой день сражались бы опять против отряда. Не было пощады и попадавшим в руки большевикам добровольцам. В последующем Добровольческая армия взятых в плен рядовых зачисляла в свои отряды. Они, по отзывам военных, недурно сражались. в рядах Добровольческой армии.  Во время первого похода, был лишь один случай зачисления в армию взятых в плен. Корнилов, раз утром, в одной из станиц, встретил офицера комендантского отдела, ведшего двух молодых солдат взятых накануне в плен. Корнилову, очевидно, стало их жалко и он сухо приказал: «зачислить в Корниловский полк». Один из них бежал недели через две, а другой так и остался в рядах Добровольческой армии…»

4 марта, в станице Кореновской, за 60 км. до кубанской столицы, Корнилов получил страшное и неожиданное известие. Пал Екатеринодар. Вернуться назад, в зимовники Задонья было уже поздно, красные, не отставая, преследовали Добрармию. Армия оказывалась «между двух огней». Оставался один путь – продолжать движение к столице Кубани. Понимая, что «переход» с Дона на Кубань окончательно стал «боевым походом», Корнилов решил использовать хотя бы небольшую возможность дать армии отдых и пополнения. Обманув ожидания красного командования, он не пошел на город напрямую, а 6 марта неожиданно повернул армию, перейдя р. Кубань у ст. Усть-Лабинской. После этого, пройдя с боями через Некрасовскую и Филипповскую станицы, армия вышла в предгорья Кавказа, в Адыгею. Здесь Корнилов рассчитывал увеличить ряды армии. 
14 марта в ауле Шенджи произошло соединение Добрармии с отступившим от Екатеринодара 3 тысячным Кубанским правительственным отрядом. После тяжелейшего перехода к ст. Ново-Дмитриевской части армии повернули к кубанской столице. 17 марта в Ново-Дмитриевской, после долгих споров, было подписано соглашение между добровольческим командованием и Кубанским правительством. В историографии данное соглашение характеризуется и как подчинение казачества добровольцам и как равноправный взаимовыгодный договор. Суть договора сводилась к «полному подчинению» Корнилову всего правительственного отряда при сохранении самостоятельности войсковых структур и перспективы формирования Кубанской армии.

Вторично перейдя через Кубань у ст. Елизаветинской, 28 марта Корнилов начал штурм Екатеринодара. Город был атакован с юга и Корнилов надеялся на быстрое взятие города, как уже бывало на Кубани, когда красногвардейцы не выдерживали первых ударов и отступали. Но сопротивление красных неожиданно оказалось упорным. И хотя к вечеру 28 марта были заняты городские предместья, развить успех не удалось. 29 марта Корнилов предпринял две атаки, но они были отбиты с большими потерями, в некоторых полках оставалось меньше половины бойцов. В ночь с 29 на 30-е марта атаки продолжались, но также были отбиты. В самом начале боя 30 марта был убит командир корниловцев полковник Неженцев. Для Корнилова гибель Неженцева стала не просто потерей близкого, преданного человека. Смерть Неженцева стала свидетельством тяжелых, безвозвратных потерь страшной гражданской войны. Потерь, которым не было видно конца…

И все-таки Корнилов настаивал на продолжении атак. Вечером 30 марта, в домике фермы Кубанского экономического общества, где расположился его штаб, состоялся военный совет. Как вспоминал командир Партизанского полка генерал-лейтенант М.П. Богаевский «настроение духа у всех было подавленное: из докладов Романовского и командиров бригад выяснилось, что потери в частях были значительные, особенно в командном составе… Все части были сильно потрепаны и перемешаны. Часть кубанских казаков, пополнявших полки, расходятся по своим станицам, заметна утечка добровольцев, чего раньше не было… А между тем у большевиков, несмотря на большие потери, силы увеличивались приходом новых подкреплений. Боевых припасов было огромное количество…»

 Впервые за все время «Ледяного похода» Добрармия оказалась перед катастрофой. Отступать было некуда. Рассеявшись по кубанским степям, армия повторила бы судьбу ударных батальонов Манакина и Текинского полка, уничтоженных поодиночке. Силы иссякали. Резервы закончились. Но город нужно было взять любой ценой. Другого выхода не было…

Богаевский отмечал, что «штурм Екатеринодара был предрешен Корниловым», а совет собрался «не затем, чтобы узнать наше мнение по этому вопросу…, а для того, чтобы внушить нам мысль о неизбежности этого штурма». Несмотря на то, что все начальники заявили об обреченности последней атаки, Корнилов назначил ее на утро 1 апреля. Сутки давались войскам на отдых. 


*Ферма* в которой в 1918 г. погиб генерал Л.Г. Корнилов
*Ферма* в которой в 1918 г. погиб генерал Л.Г. Корнилов
Ночь на 31 марта Корнилов не спал. По свидетельству Хаджиева Лавр Георгиевич выглядел совершенно изможденным: «глаза его были неестественно открыты и блестели на желтом от усталости лице. Мне показалось, что я вижу на лице Верховного предсмертную пыль… Я постарался отогнать эту мысль». 

В 6 часов утра Корнилов попрощался с телом Неженцева. Долго смотрел в лицо покойного. Затем снова вернулся в дом, принял доклады Богаевского и Деникина, намечал места завтрашней атаки по карте. В 7 часов 20 минут роковая граната ударила в стену фермы, где находилась комната генерала, и, пролетев через нее, разорвалась. Мощной взрывной волной Корнилова ударило о стенку печи, напротив которой он сидел, а сверху рухнуло несколько балок перекрытия. Тяжелых осколочных ранений не было, но общее сотрясение от воздушного удара оказалось смертельным. Через 10 минут, не приходя в сознание, он скончался… (140). 

«…Смерть вождя нанесла последний удар утомленной нравственно и физически пятидневными боями армии, повергнув ее в отчаяние», – вспоминал Деникин. «Подумайте только: убили Корнилова. Трудно ведь себе представить, что может произойти если этот слух пустить по армии» – говорил священник станицы Елизаветинской . Дух войск упал, бойцы потеряли веру в успех. «Нет диктатора – некем заменить его». В такой ситуации продолжать штурм было невозможно. Новый командующий армией генерал Деникин отдал приказ об отступлении. 

2 апреля у немецкой колонии Гначбау состоялись похороны Корнилова и Неженцева. Хоронили скрытно, в поле, в полукилометре от колонии. Место захоронения не было объявлено, но из окрестных домов жители видели, как «кадеты зарывают кассы и драгоценности». Заняв колонию, красные раскопали могилу, вывезли тело Корнилова в Екатеринодар и, после глумлений и издевательств, публично сожгли его. 

О том, что большевики уничтожили тело в Добрармии не знали. После взятия Екатеринодара, 6 августа 1918 г., было назначено торжественное перезахоронение Корнилова в усыпальнице кафедрального собора. Однако раскопки обнаружили лишь гроб с телом Неженцева. Проведенное расследование обнаружило страшную правду. Семья Лавра Георгиевича была потрясена случившимся. Таисия Владимировна, приехавшая на похороны супруга и надеявшаяся увидеть его хотя бы мертвым, обвинила Деникина и Алексеева в том, что тело погибшего не вывезли вместе с армией и отказалась присутствовать на панихиде. Горе вдовы было очень тяжело. Она ненамного пережила мужа, скончавшись 20 сентября 1918 г. Ее похоронили рядом с фермой, где оборвалась жизнь Лавра Георгиевича. 

Практически полностью отошло от армии окружение генерала, уступив место соратникам Деникина и Алексеева. Полковники Голицын и Сахаров отправились в Сибирь, сделав там неплохую карьеру (Голицын стал командиром знаменитого корпуса горных стрелков, а Сахаров Главнокомандующим Восточным фронтом). Туда же отправились адъютант, поручик В.И. Долинский и Завойко. Хан Хаджиев весной 1919 г. выехал в Хиву. Полковник Новосильцев участвовал в работе Донского Круга, а затем переехал в Киев. Баткин оставил армию вскоре после гибели Корнилова, а Суворин в 1919 г. издал книгу «Поход Корнилова», в которой не только со скрупулезной точностью воспроизвел почти каждый день «Ледяного похода», но и не остановился перед критикой Деникина и Алексеева, их отношений с генералом. 


Мемориал памяти Л.Г. Корнилова под Краснодаром. Фото предоставлено А. Гаспаряном
Мемориал памяти Л.Г. Корнилова под Краснодаром
Гибель Корнилова не стала закатом Белого движения на юге России. Напротив, выстояв в тяжелейшие дни «Ледяного похода», Добровольческая армия сделала имя генерала символом высокого патриотизма, самозабвенной любви к Родине. В Зарубежье его подвиги вдохновляли русскую молодежь. Не случайно в 1930 г., Организационное бюро по подготовке учредительного съезда Национально-трудового союза нового поколения (НТСНП) отмечало: «Нашим знаменем должен быть образ генерала Корнилова и мы должны помнить, что в борьбе с большевизмом под национальным флагом нет места ни партийности, ни классам». 

В 1919 г. на ферме был создан Музей генерала Корнилова. Первый и, увы, пока последний в России музей истории Белого движения. Вблизи, на берегу Кубани была устроена символическая могила Лавра Георгиевича. Рядом находилась могила Таисии Владимировны. В Омске, летом 1919 г., началась подготовка к установке памятника генералу, вблизи здания кадетского корпуса. Но музей и могилы большевики уничтожили в 1920 г. Ферма сохранилась. В 2004 г. городской администрацией Краснодара было принято решение о воссоздании музейной экспозиции. Хотелось бы надеяться, что память о генерале Корнилове сохранится и перейдет к будущим поколениям россиян. 


 




ГЕНЕРАЛ КОРНИЛОВ Часть III

7888 Подробности визита бывшего обер-прокурора Священного Синода, «интимного друга» Керенского в Ставку, его последующие рассказы о готовящемся «перевороте» достаточно полно изложены в исследовании Г.М. Каткова «Дело Корнилова». Львов трижды менял свои показания во время следствия, и, в конце концов, был признан душевнобольным. Он-то и произнес те самые «страшные» слова, которых боялся и, вместе с тем, ожидал услышать Керенский: Корнилов собирается арестовать весь состав Временного правительства, готовит военный переворот, не пощадит ни советов, ни правительства. В действительности Львов обобщил те обрывки разговоров, реплик, фраз свидетелем и участником которых он стал во время своего визита в Ставку 24-26 августа. Разговаривая с Завойко, Аладьиным и, особенно, с членом Главного Комитета «Союза офицеров» есаулом И.А. Родионовым можно было услышать немало критики в адрес Керенского. Особенно щедрым на «эпитеты» в адрес «слабовольного премьера» был казачий офицер. Но абстракции больного Львова создали настолько страшный образ «русского Кавеньяка», окруженного свитой палачей-реакционеров, что самолюбивый премьер-министр просто испугался. Прав был Савинков, когда в ответ на вопрос следователя об «измене генерала Корнилова» заявил, что нужно «поправить квалификацию преступления», ведь «речь идет не об измене генерала Корнилова, а об испуге министра Керенского». «Испуг могилевских фонарей, созданных бредом двух болтунов: есаула Родионова и «старого друга» Львова», породил «заговор Корнилова»

«Я ему революции не отдам» – резкий ответ премьера радикально изменил политическую ситуацию в России 1917 года. «Контрреволюция справа» объединилась и готовилась нанести удар руками Корнилова и Ставки. «Было только одно желание, одно стремление пресечь безумие в самом начале, не давая ему разгореться… Двойная игра сделалась очевидной» – этими словами Керенский начал свое противостояние со Ставкой . 28 августа, после экстренного заседания правительства, был принят указ Правительствующему Сенату: «Верховный Главнокомандующий генерал от инфантерии Лавр Корнилов отчисляется от должности Верховного Главнокомандующего с преданием суду за мятеж» . 29 августа вышло предписание о сдаче командования и о начале следствия «о посягательствах на насильственное изменение существующего государственного строя России и смещение Временного правительства в связи с восстанием генерала Корнилова…» . Созданная под руководством главного военно-морского прокурора И.С. Шабловского Чрезвычайная следственная комиссия начала свою работу.


Приказ Л.Г. Корнилова
Приказ Л.Г. Корнилова
Ответ Корнилова от 27 августа стал бескомпромиссным вызовом власти. «Вынужденный выступить открыто – я, генерал Корнилов, заявляю, что Временное Правительство, под давление большевцикого большинства Советов, действует в полном согласии с планами Германского генерального штаба и, одновременно с предстоящей высадкой вражеских сил на Рижском побережье, убивает Армию и потрясает страну изнутри…». Воззвание уже прямо говорило о диктатуре: «…Я, генерал Корнилов, сын казака-крестьянина, заявляю всем и каждому, что мне лично ничего не надо, кроме сохранения Великой России, клянусь довести народ, путем победы над врагом, до Учредительного Собрания…». Опубликованное 28 августа «Воззвание к казакам» также обвиняло Временное правительство «в нерешительности действия, в неумении, неспособности управлять, в допущении немцев к полному хозяйничанию внутри нашей страны». «Воззвание к народу» хотя и заканчивалось призывом к Временному правительству приехать в Ставку и совместно утвердить «Совет народной обороны», в большей своей части также обвиняло власть, которая, «забывая вопрос независимого существования страны», «кидает в народ призрачный страх контрреволюции», которую сама же «своим неумением к управлению», «нерешительностью в действиях вызывает к скорейшему воплощению». 

Подписанные 28-31 августа приказы и воззвания вводили в Могилеве осадное положение, требовали от железнодорожников беспрепятственного провоза конного корпуса к Петрограду, провозглашали Корнилова «поборником свободы и порядка в стране», а Временное правительство обвиняли в пособничестве Германии. После таких обращений Корнилов окончательно становился на путь борьбы с существующей политической системой. Он противопоставлял высшую военную власть высшей гражданской, ставил каждого перед выбором «с кем идти». 
Очень чутко уловила опасность надвигавшейся катастрофы Русская Православная Церковь. Не случайно, 30 августа по благословению митрополита Московского, будущего Святейшего Патриарха Тихона члены работавшего в те дни Поместного Собора выехали в Троице-Сергиевую Лавру для совершения молебна об избавлении России от междоусобной брани. В адрес Временного правительства от имени Собора была отправлена телеграмма с призывом к предотвращению кровопролития и о проявлении милосердия и терпимости
.

Но мосты к примирению были сожжены. Возможность совместных действий правительства и армии в «борьбе с большевизмом» была упущена. Все было кончено…

Но мосты к примирению были сожжены. Возможность совместных действий правительства и армии в «борьбе с большевизмом» была упущена. Все было кончено…

На кого теперь мог опереться Корнилов? Приказу военного министра Керенского о сдаче Главного командования он не подчинился. Командующие фронтами и чины Ставки отказывались нарушить воинскую этику, не соглашались принимать пост Главковерха. Но и безусловной поддержки Корнилов не получил. Лишь командующий Юго-Западным фронтом генерал Деникин заявил о своем согласии со Ставкой и обвинил правительство в «возвращении на путь планомерного разрушения армии и, следовательно, гибели страны» . Командующие Северным, Западным и Румынским фронтами послали в Петроград сдержанные телеграммы, в которых, возражая против отставки Корнилова, призывали «сохранить армию от раскола», «от гражданской войны», а командующие Кавказским фронтом и Московским военным округом заявили о своей верности Временному правительству. 

В Могилеве находились части Корниловского ударного и Текинского конного полков. Днем 28 августа к ним обратился Корнилов. В своей речи он, объяснив причины своего конфликта с правительством, призывал поддержать его. Солдаты и офицеры ответили дружным «ура», но по свидетельству Хаджиева многие из них готовы были приветствовать любого оратора. Это стало уже привычным для митинговой стихии 17-го года. Ухтомский отмечал, что корниловцы готовы были с оружием в руках защищать своего любимого генерала, но на допросах Следственной Комиссии целый ряд офицеров, представители полкового комитета заявили, что, несмотря на веру в Корнилова, «вера эта имела границу: если бы генерал Корнилов послал их на гражданскую войну, полк этого приказания не исполнил бы…». Полковник Неженцев был вынужден отдать приказ о снятии с формы боевой эмблемы «корниловцев» и, подчиниться приказу о переименовании в 1-й Российский ударный полк.
«Союз офицеров», столь откровенно заявлявший о своей готовности поддержать Главковерха, на деле ограничился публикацией 28 августа обращения о поддержке Корнилова, повторив основные положения воззваний генерала от 26-27 августа. Правда и этого стало достаточно, чтобы обвинить офицеров в «мятеже». «Офицерско-юнкерские мобильные отряды» в Петрограде оказались не подготовлены. Их организатор полковник Сидорин, получив от «Общества экономического возрождения России» 800 тысяч рублей (для сравнения: пожертвования на всю Добровольческую армию в ноябре не превышали 600 тысяч), должен был получить чек еще на 1,2 миллиона. Однако Путилов, увидев «заговорщиков» в полной «боевой» готовности в ресторане «Малый Ярославец», с шампанским вместо револьверов, раздумал передавать им оставшуюся часть суммы. С.Н. Третьяков (председатель Московского биржевого комитета) вообще отказался жертвовать деньги на «авантюру», в которой участвуют люди, подобные Завойко.

Помощь со стороны «общественных деятелей» также оказалась ничтожной. 27 августа Корнилов распорядился отправить на Дон к атаману Каледину своего ординарца Завойко, однако донское правительство не поддержало Главковерха. Говорилось о возможности приезда в Ставку Родзянко, встречать которого выехал Новосильцев.

Не имея сколько-нибудь серьезной поддержки, оказавшись, по существу, в одиночестве, Корнилов отказался от бесплодного противостояния с правительством, подчинившись отставке и аресту. После нервного напряжения последних дней августа, бессонных ночей и безрезультатных переговоров в настроении Главкома произошел надлом. Исчезла вера в возможность что-либо изменить, эмоциональный подъем сменила глубокая усталость. Только семья, общение с близкими людьми, позволяли отвлечься на несколько часов. «Кисмет» – судьба, покорность ее воле.
В течение сентября арестованных из Ставки, с Западного и Юго-Западного фронтов отправляли в г. Старый Быхов, где разместили в здании бывшей женской гимназии. Корнилов занимал отдельную комнату и большую часть времени проводил в составлении показаний Следственной Комиссии, а также «вел большую переписку с общественными, политическими и финансовыми деятелями, настаивая на их вмешательстве в его дело для скорейшего освобождения всех невиновных, просил денег для семей офицеров, лишившихся места благодаря участию в его выступлении, и для семей текинцев, т.к. в 17 г. на их родине был неурожай и семьи текинских всадников голодали. Будучи весьма замкнутым, он здесь особенно не хотел показывать как тяготиться своим арестом. Когда к нему приезжала его семья, то они все почти не выходили из комнаты Корнилова…»
Следственная комиссия продолжала собирать материал, но уже через месяц работы стало ясно, что версия «заговора-мятежа» не подтверждается имеющимися фактами. Как вспоминал один из членов, служащий Петроградского военно-окружного суда полковник Н. Украинцев, «бывшая в наших руках лента, это вещественное доказательство, не оставляла сомнений в том, что конный корпус двигался на Петроград с ведома и согласия если и не всего правительства, то его главы, и тем самым рушилось все обвинение против Корнилова; преступление главнокомандующего, как оно представлялось в Петрограде, превращалось в легальное действие, и мы, т.е. комиссия, оказывались в самом нелепом положении»

В сентябре появилась т.н. «Быховская программа», принципиально отличная от той, с которой Главковерх выступил месяцем раньше. И хотя Деникин отмечал, что она была «плодом коллективного творчества», а сам Корнилов «никогда не ставил определенной политической программы» нельзя отрицать его непосредственного участия в ее составлении . Победа в войне, укрепление дисциплины в армии и порядок в тылу – по-прежнему оставались, но первые пункты программы выдвигали обязательные условия для этого – «установление правительственной власти, совершенно независимой от всяких безответственных организаций – впредь до Учредительного Собрания, установление на местах органов власти и суда, независимых от самочинных организаций…». Так победа в войне неизбежно связывалась с проблемами государственной политики. Последний (6-й) пункт программы провозглашал: «разрешение основных государственно-национальных и социальных вопросов откладывается до Учредительного Собрания…». 

Головин очень точно определил «Быховскую программу» как «основу Белого движения» . В ней был четко сформулирован тезис о непредрешении, а также определен курс на создание военно-политической модели государственной власти, единственно возможной для победы в войне и созыва Учредительного Собрания. Утвержденная Лавром Георгиевичем, эта программа стала впоследствии основой развернутой «Конституции генерала Корнилова». 


Генералы Н.Н. Духонин и Л.Г. Корнилов
Генералы Н.Н. Духонин и Л.Г. Корнилов
Находясь под арестом «Быховцы» не оставляли надежд на скорое возвращение к активной борьбе. О событиях в Петрограде 25-26 октября узнали сразу. К этому моменту большая часть обвиняемых, по разным причинам, с согласия Следственной Комиссии покинула Быхов, но Корнилов продолжал оставаться в заключении. У него «не созрел тогда еще определенный план борьбы с большевиками, он предполагал уехать или в Туркестан, или в Сибирь и там начать формировать армию, были даже у него планы проехать в Персию или Среднюю Азию и там временно выждать, а когда наступит удобный момент, то вернуться в Россию и начать борьбу с большевиками…» . Показательно, что генерал стремился сделать базой Белого движения именно те районы, которые были ему хорошо известны и где, как он, очевидно, рассчитывал, возникнет сильное антибольшевистское сопротивление. 

Но первым центром белой борьбы стал Дон. Здесь в начале ноября из Петрограда и Москвы стали собираться силы т.н. «Алексеевской организации», приехал и сам генерал Алексеев. Здесь, как казалось многим, сформируется центр новой «антисоветской» государственности. Сюда, с негласного разрешения генерал-лейтенанта Н.Н. Духонина, ставшего Главковерхом после бегства Керенского, в середине ноября переехали оставшиеся «быховские узники».


Генерал Л.Г. Корнилов с офицерами Корниловского полка. Крайний слева – М.О. Неженцев. Новочеркасск. 1918 г.
Генерал Л.Г. Корнилов с офицерами Корниловского полка. Крайний слева – М.О. Неженцев. Новочеркасск. 1918 г.
Корнилов покинул «заточение» последним. Отъезд из Быхова был совершен в ночь на 20 ноября, вместе с эскадронами преданных текинцев. В Ставку была отправлена телеграмма: «Сегодня покинул Быхов и отправляюсь на Дон, чтобы там снова начать, хотя бы рядовым бойцом, беспощадную борьбу с поработителями Родины». Перед отъездом Корнилов сжег все оставшиеся у него бумаги и письма, простился с охраной и, во главе походной колонны, покинул город. Так для Корнилова началась гражданская война. 

Однако дойти с полком на Дон не удалось. После «ликвидации» Ставки и убийства генерала Духонина, отряды красногвардейцев и матросов преследовали направлявшихся на юг ударников, юнкеров и офицеров. В боях под Белгородом погибло около 3 тысяч ударников полковника Манакина, пытавшихся прорваться к Ростову. На одну из застав натолкнулись и текинцы. После тяжелого боя под Унечей 26 ноября, когда конницу расстрелял красный бронепоезд, оставшиеся в живых всадники собрались на совет и приняли решение – просить Корнилова оставить их и пробираться на Дон одному. Для генерала это стало тяжелым упреком. Самые преданные люди заявили, что у них «нет прежней веры в Великого Бояра». В порыве отчаяния Корнилов требовал, чтобы его убили текинцы. Но понимая, что полк вместе с ним будут преследовать и дальше, решил ехать один. Как бывало уже не раз, помогли актерские способности: переодевшись в штатское платье с паспортом на имя беженца-румына, на станции Конотоп он сел в эшелон красногвардейцев, с которым доехал до Бахмача, а затем до Курска. Здесь пересел в поезд на Новочеркасск. Благополучно миновав красногвардейские заставы он 6 декабря прибыл в столицу Всевеликого Войска Донского . 

В Новочеркасске Корнилов встретил отнюдь не радушный, а скорее настороженный прием. Атаман Каледин, соратник по войне на Юго-Западном фронте, союзник на Московском Государственном Совещании, став донским атаманом, не мог не считаться с настроениями Войскового Круга, для которого «казачья политика» была гораздо важнее решения общероссийских проблем. Не собирался Круг и «втягивать казачество в братоубийственную борьбу», поэтому формирование на Дону любых сил, ставивших своей целью борьбу с советской властью воспринималось крайне подозрительно. Приехавший в Новочеркасск генерал Алексеев, первоначально жил в вагоне на городском вокзале и создавал «Алексеевскую организацию» (будущую Добровольческую армию) полулегально. Единственной возможностью сохранить казачьи войска как потенциальный «оплот против большевизма» представлялся в создании т.н. «Юго-Восточного Союза», призванного объединить в границах федерации донское, кубанское, терское, астраханское казачество, а также горцев Северного Кавказа. В этом случае будущая белая армия могла легально существовать, как часть вооруженных сил Союза. Только после создания на юго-востоке прочное антибольшевистского государственного образования, можно было предпринимать и «поход на Москву». 

В конце января 1918 г. сформировалась третья программа («Конституция») генерала Корнилова. По сути, это был первый развернутый проект политического курса Белого движения. В отличие от программ августа 17-го и «Быховской», в «Конституции» отсутствуют «военные» положения, основное ее содержание – краткая копия деклараций Временного правительства. Корнилов лично составил ее 14 пунктов (за исключением «аграрного», который «редактировал» Милюков), что опровергает мнение о его полной «политической безграмотности». «Конституция» предполагала: «…уничтожение классовых привилегий, сохранение неприкосновенности личности и жилища… восстановление в полном объеме свободы слова и печати… в России вводится всеобщее обязательное начальное образование… Сорванное большевиками Учредительное Собрание должно быть созвано вновь… Правительство, созданное по программе генерала Корнилова, ответственно в своих действиях только перед Учредительным Собранием, коему оно и передаст всю полноту государственно-законодательной власти… Церковь должна получить полную автономию в делах религии… Сложный аграрный вопрос представляется на разрешение Учредительного Собрания… Все граждане равны перед судом… За рабочими сохраняются все политико-экономические завоевания революции в области нормирования труда, свободы рабочих союзов… за исключением насильственной социализации предприятий и рабочего контроля, ведущего к гибели отечественной промышленности… за отдельными народностями, входящими в состав России, признается право на широкую местную автономию при условии сохранения государственного единства… полное исполнение всех принятых Россией союзных обязательств международных договоров…». 

Безоговорочно декларировались два основополагающих принципа военно-политического курса Белого движения: «Восстановление права собственности» и «восстановление Русской Армии на началах подлинной военной дисциплины». При этом новая армия переходила на новые принципы организации и комплектования: «…Армия должна формироваться на добровольческих началах (по принципу английской армии), без комитетов, комиссаров и выборных должностей…».

В отношении Германии Корнилов высказывался вполне определенно, называя «тевтонов» «врагами всего славянства». Исходя из этого продолжение войны признавалось неизбежным.

Что касается стратегических планов, то для Корнилова более предпочтительным вариантом центра будущего всероссийского антибольшевистского сопротивления продолжали оставаться Сибирь и Туркестан. «В Сибирь я верю, Сибирь я знаю» – говорил генерал своим соратникам. Среди сибирских казаков имя Корнилова было очень популярно. Не менее перспективным представлялся пройденный «вдоль и поперек» Туркестан, где можно было бы рассчитывать на поддержку и текинцев Закаспия и семиреченских казаков и сослуживцев по Туркестанскому военному округу. В Ташкенте руководил антибольшевистским подпольем его родной брат – полковник Петр Корнилов. Знание Монголии и Китая гарантировало Белому движению прочный тыл (на что надеялись в 1920-1921 гг. атаман Семенов и барон Унгерн)

Но атаману Каледину так и не удалось «поднять казаков» на «борьбу с большевизмом». Добровольческая армия оставалась одинокой, малочисленной, в окружении враждебных красных отрядов и пассивно-нейтральных казаков. Почти каждый день приносил десятки и сотни убитых и раненых добровольцев, сдерживавших наступление многократно превосходящих сил Красной гвардии. Понимая это, Корнилов принял решение перевести армию из Новочеркасска в Ростов, рассчитывая на офицерские пополнения (в городе находилось около 17 тысяч офицеров), однако и эти планы не осуществились. В армию шла молодежь – гимназисты, кадеты, студенты, а офицеры и, тем более, солдаты не спешили в ее ряды. 10 января 1918 г., игнорируя просьбы Каледина, в Ростов переехали армия и правительство, а 15 января в доме Парамонова состоялось последнее совместное заседание «триумвирата» и Совета. Милюков и Алексеев заявили о намерении продолжать борьбу, но уже за пределами Донской области, защищать которую «горсточкой добровольцев» считалось невозможным. После этого «триумвират» фактически распался, а 28 января Каледин застрелился.

К началу февраля 1918 г. положение на фронте быстро ухудшалось. После самоубийства Каледина и неудачной обороны подступов к Новочеркасску и Ростову, Корнилов все больше убеждался в необходимости отступить с Дона.

9 февраля неожиданно был прорван фронт под станицей Гниловской и, из-за угрозы окружения, Корниловский полк отступил к Ростову. К вечеру командующий армией оставил город. В течение нескольких часов 4,5 тысячи добровольцев организованно отступили за Дон и на следующий день сосредоточились в ст. Ольгинской. Во главе колонны, пешком, шел генерал Корнилов. Начинался легендарный «Ледяной поход», последний в его жизни…


Его семья была спасена друзьями – осетинами. Еще в конце января Корнилов отправил жену и детей вместе с корнетом Текинского полка Толстовым на Кавказ, в станицу Черноярскую, к генерал-майору Э. Мистулову. С помощью осетина – служащего Владикавказской железной дороги, жена и дети Корнилова выехала на Терек, где находилась до августа 1918 г. Больше они уже не увидели своего мужа и отца.



ГЕНЕРАЛ КОРНИЛОВ Часть II

16122 
В самом Царском, местный гарнизон, состоявший из запасных солдат гвардейских стрелковых полков взбунтовался еще 28 февраля. Был создан городской совет, и не возникало сомнений в готовности солдат к «самосуду». К 1 марта из повиновения вышла даже часть чинов Конвоя и Сводно-гвардейского полка, а после отречения Государя и ареста начальника дворцового управления князя Путятина 3 марта 1917 г. вся власть в городе фактически перешла к городскому комитету и местному совету. 5 марта Царское посетил Гучков, принятый Императрицей и, вечером того же дня, здесь был Корнилов, рано утром приехавший в Петроград с фронта. Поздно ночью 7 марта Корнилову было вручено предписание осуществить постановление правительства о «лишении свободы» Царской Семьи, что и было им сделано утром. Генерал установил строгий порядок смены караулов, определил режим содержания во дворце, добился того, что караульная служба осуществлялась только под контролем штаба округа, а не местных самочинных комитетов и советов. Переводя режим охраны в ведение штаба Петроградского военного округа, Корнилов, по существу, спасал Царскую Семью и от бессудных действий и самочинных решений взбунтовавшегося местного гарнизона и от «самодеятельности» петроградского Совета, считавшего себя всероссийской властью с первых же дней после возникновения.

Акт «ареста» был совершен Корниловым в крайне дерзкой, нарочито вызывающей манере. Генерал, с красным бантом на груди, в сопровождении А.И. Гучкова, только что ставшего военным министром, потребовал немедленно разбудить «бывшую Царицу». Подойдя к Корнилову и не подавая руки, Императрица спросила: «Что Вам нужно, генерал?» Корнилов вытянулся и в почтительном тоне, что резко контрастировало с его предшествующей манерой держать себя, сказал: «Ваше Императорское Величество… Вам неизвестно, что происходит в Петрограде и в Царском… Мне очень тяжело и неприятно Вам докладывать, но для Вашей же безопасности я принужден Вас…» и замялся. Императрица перебила его: «Мне все очень хорошо известно. Вы пришли меня арестовать?» – «Так точно», – ответил Корнилов. «Больше ничего?» – «Ничего». Не говоря более ни слова, Императрица повернулась и ушла в свои покои. Через несколько минут Дворец покинула и делегация.

Императрица была возмущена этим и искренне недоумевала почему это поручение выполнил именно Корнилов облагодетельствованный Государем.

Еще одним важным моментом стала смена дворцовых караулов. Сделано это было Корниловым только после окончания формальной процедуры «ареста», т.е. 8, а не 5 марта. Великого Князя Павла Александровича Корнилов заверил в надежности новых, на этот раз уже, «арестных» постов. Но с 5 по 7 марта караул продолжали осуществлять чины Сводно-Гвардейского полка, что дополнительно подтверждает факт охраны, а не «ареста» Царской Семьи. Охрану, проверенную и удостоверенную Корниловым в первые же часы своего пребывания в должности командующего Петроградским военным округом

В 1917 г. должность командующего Петроградским военным округом, вольно или невольно, становилась должностью «политической». После ареста Царской Семьи его «демократизм» уже не вызывал сомнений со стороны Временного правительства. На новой должности, в центре общественных страстей, от Корнилова потребовались качества, выражаясь современным языком, «публичного политика». Генерал принимал парады частей гарнизона, награждал Георгиевскими крестами отличившихся, в том числе «революционного» унтер-офицера Кирпичникова, ездил в Кронштадт на митинги матросов, проверял условия службы запасных батальонов.

История с награждением Т.И. Кирпичникова стала еще одним мифом в биографии Корнилова, относящейся к 1917-му году. Считается, что генерал наградил его за организацию бунта и за убийство офицера, начальника учебной команды ЛГв Волынского полка капитана Лашкевича. Факты свидетельствуют иное. Приказом по округу N 120 от 1 апреля 1917 г. Корнилов наградил Георгиевским крестом 4-й степени старшего унтер-офицера Тимофея Кирпичникова «за то, что 27 февраля, став во главе учебной команды батальона, первым начал борьбу за свободу народа и создание Нового Строя, и несмотря на ружейный и пулеметный огонь в районе казарм 6-го запасного Саперного батальона и Литейного моста, примером личной храбрости увлек за собой солдат своего батальона и захватил пулеметы у полиции».


Командующий Петроградским военным округом генерал Л.Г. Корнилов принимает парад. Петроград. Весна 1917 г.
Командующий Петроградским военным округом генерал Л.Г. Корнилов принимает парад. Петроград. Весна 1917 г.
Выступление Корнилова в «революционном» Кронштадте прошло неожиданно спокойно. Считалось, что ехать в цитадель «красы и гордости революции», к балтийским матросам небезопасно. Еще были памятны беззаконные убийства командующего Балтийским флотом вице-адмирала А.И. Непенина, главного командира Кронштадтского порта и губернатора Кронштадта адмирала Р.Н. Вирена. 7 апреля Корнилов прибыл в крепость, где принял на площади перед Морским собором принял парад флотских экипажей и сухопутных частей гарнизона. В краткой речи генерал не говорил о «старом» и «новом режиме», а лишь напоминал о матросам и солдатам о необходимости поддерживать боеспособность крепости и порта. Корнилов побывал на фортах, в казармах, в лабораторных мастерских. Возвратившись в столицу, генерал заметил: «циркулировавшие среди населения Петрограда слухи о разложении крепости оказались вздорными» .

Очевидцы отметили и его присутствие на 1-м Общеказачьем съезде 23-29 марта 1917 г., на котором были поддержаны решения военного министра Гучкова о восстановлении структур казачьего самоуправления и о создании «Союза Казачьих войск России». Во время работы съезда Корнилов «смотрел и слушал», делая своеобразный «смотр казачеству», с которым ему придется делить тяготы Ледяного похода .

Но весной 1917-го провозглашенное «углубление революции» продолжалось. С первых же дней службы в Петрограде Корнилов столкнулся с принципом двоевластия. Генералу, воспитанному на твердом следовании уставной дисциплине, жесткой иерархии подчинения, было не понятно – почему один и тот же военный приказ нужно согласовывать и с правительством и с Советом рабочих и солдатских депутатов и еще с новообразованными армейскими комитетами. Признавая легитимность власти Временного правительства, Корнилов крайне негативно оценивал любые попытки вмешательства в командование округом и, тем более, начинавшуюся пропаганду сепаратного мира с Германией. Тесно сотрудничал Корнилов с военным министром А.И. Гучковым. Последний вспоминал, что «Корнилову были даны неограниченные полномочия в области личных назначений на все командные должности в частях Петроградского округа… в его распоряжение были отпущены большие кредиты для организации пропаганды порядка и дисциплины в войсках… Корнилов энергично принялся за работу. Он поставил себе задачей, если не оздоровление всего гарнизона, то хоть создание отдельных надежных частей (прежде всего из казачьих полков, артиллеристов и юнкеров военных училищ – прим. В.Ц.), на которые Временное правительство могло бы опереться в случае вооруженного столкновения…» .

Сознавая опасность антивоенной пропаганды леворадикальных партий, Корнилов настаивал на создании контрразведки, ориентированной на поиск немецкой резидентуры среди политических структур, прежде всего, среди большевиков и эсеров. При штабе округа начало работу контрразведывательное бюро, во главе с полковником Б. Никитиным, задачей которого был сбор и передача лично Корнилову всей информации о готовящихся антиправительственных выступлениях.


Но для организации прочной системы противодействия советам у Корнилова и Гучкова не хватило времени. Первый конфликт с «властью советов» произошел уже 7 марта, во время работы комиссии по подготовке реформ в армии, под руководством бывшего военного министра, генерала от инфантерии А.А. Поливанова, когда в ответ на требование Корнилова о выводе из столицы «разложившегося» столичного гарнизона и его замене частями с фронта, представители Совета заявили о недопустимости подобных предложений и об оставлении запасных полков в Петрограде для «защиты революции»
Но для организации прочной системы противодействия советам у Корнилова и Гучкова не хватило времени.

Первый конфликт с «властью советов» произошел уже 7 марта, во время работы комиссии по подготовке реформ в армии, под руководством бывшего военного министра, генерала от инфантерии А.А. Поливанова, когда в ответ на требование Корнилова о выводе из столицы «разложившегося» столичного гарнизона и его замене частями с фронта, представители Совета заявили о недопустимости подобных предложений и об оставлении запасных полков в Петрограде для «защиты революции»


Второй раз конфликт произошел 20-21 апреля, во время «кризиса» правительства, когда в ответ на «ноту Милюкова» о продолжении войны и верности союзническим обязательствам, в Петрограде начались массовые антивоенные демонстрации. Именно здесь предстояло провести «смотр сил контрреволюции», необходимых для «наведения порядка». Гучков и Корнилов рассчитывали на 3,5 тысячи дисциплинированных, верных правительству войск, с помощью которых можно было бы «остановить анархию на улицах». Но их попытки вывести части на Дворцовую площадь встретили резкое противодействие Петросовета. Председатель совета Чхеидзе официально объявил, что «только Исполнительному Комитету принадлежит право устанавливать порядок вызова воинских частей на улицу…». Возмущенный Корнилов заявил, что «таковым обращением Исполком принимает на себя функции правительственной власти», а при таких условиях он «не может принять на себя ответственность ни за спокойствие в столице, ни за порядок в войсках» и «просит об освобождении от должности» (61). Разочаровало и столичное офицерство: «…во всех воинских частях, в которых быстро шло разложение, виноват командный состав, потакавший солдатской анархии. И это не столько проявление слабости, сколько революционного карьеризма…».

Гучков собирался перевести Корнилова на должность Главнокомандующего Северным фронтом, но получил категорический отказ со стороны Верховного Главнокомандующего генерала М.В. Алексеева, пригрозившего своей отставкой, если назначение состоится. Корнилов получил командование 8-й армией Юго-Западного фронта, в составе которой начинал войну



Главнокомандующий Л.Г. Корнилов принимает смотр юнкеров. 1917 г.
Главнокомандующий Л.Г. Корнилов принимает смотр юнкеров. 1917 г.
Бунтующую столицу сменил фронт. Но ожидания Корнилова встретить здесь надежную опору для продолжения войны не оправдались. Военные действия практически прекратились, зато политики хватало с избытком. «Углубление революции» принесло с собой известный приказ N 1 Петросовета и «Положение об основных правах военнослужащих». Последствия мартовской «демократизации» сказывались все сильнее. Функции военного руководства постепенно переходили от офицеров к армейским комитетам, вместо подготовки к боям шли митинги, на которых выступали представители политических партий. 21 мая 1917 г. в телеграмме на имя нового военного министра А.Ф. Керенского Верховный Главнокомандующий генерал М.В. Алексеев четко высказал позицию командования по отношению к армейским нововведениям: «…Увещания, воззвания действовать на массу не могут. Нужны власть, сила, принуждение, страх наказания. Без этого армия существовать при своем данном составе не может… Развал внутренний достиг крайних пределов, дальше идти некуда. Войско стало грозным не врагу, а Отечеству» . Не имея возможности противодействовать развалу, генерал Алексеев вышел в отставку. 

В такой обстановке Корнилов вступил в командование армией. Он рассчитывал руководить боеспособным воинским соединением, армией прославленной Брусиловским прорывом. Его предшественниками на этом посту были такие генералы как Брусилов и будущий донской атаман А.М. Каледин. «Настроение войск оборонческое» – так сдержанно-оптимистически завершал Корнилов свой отчет о знакомстве с положением на фронте. Но в целом ряде соединений ему докладывали о падении авторитета офицеров, о низкой дисциплине . 

Армия готовилась к наступлению и командарм решил усилить атакующие части, поддержав инициативу адъютанта разведотдела капитана М.О. Неженцева, о создании добровольческого ударного отряда. Новый Главковерх генерал Брусилов разрешил их организацию, переняв модель ударных и штурмовых частей из гренадеров в немецкой армии. Параллельно с этим в тыловых округах разрешалось создание «революционных батальонов из волонтеров тыла». Сформированный в начале июня 1-й добровольческий ударный отряд принял почетное имя своего командарма, став, как говорили о нем позднее, «самым молодым в старой армии и самым старым в Добровольческой армии», легендарным Корниловским ударным полком. Корнилов лично вручил Неженцеву черно-красное знамя, сочетание означавшее «лучше смерть, чем рабство». На рукавах нашит символ смерти – череп на скрещенных мечах. Это значит – победа или смерть

Именно с этого момента стало ощущаться единство Корнилова и его ударников, для которых он становился вождем, символом жертвенности во имя новой, Свободной России. В эти же дни он провел смотр Текинскому конному полку, в котором также встретил искренние симпатии, особенно со стороны простых всадников, пораженных знанием Корниловым туркменского языка и обычаев. «Уллу Бояр» (великий воин) – так стали называть его текинцы. Простые, доверительные отношения с солдатами на фронте были для генерала привычнее противоречивых политических комбинаций и многословных псевдодемократических рассуждений в тылу. Подчиненные верили ему. Не случайно командир корниловцев Неженцев и адъютант текинцев Резак бек Хан Хаджиев, до последних дней жизни Корнилова оставались самыми преданными ему людьми. 


18 июня началось последнее наступление российской армии в Великой войне. 8-я армия наносила вспомогательный удар на Галич, прикрывая главный удар 7-й и 11-й армий, и вступила в бой 25 июня, после того, как основные силы прорвали фронт врага. К этому времени выяснилось, что развить первоначальный успех обе армии не в состоянии и тяжесть главного удара переносилась на 8-ю армию. Корнилов, добившись почти двукратного превосходства в живой силе и технике (особенно в тяжелой артиллерии), в течение 26-27 июня разгромил части 7-й австро-венгерской армии и занял Галич, у стен которого его дивизия сражалась в начале войны. Успех «революционной армии» не остался незамеченным. Сотни солдат и офицеров 12-го корпуса, наносившего главный удар, были награждены Георгиевскими крестами, отличились доблестные ударники, потерявшие в боях почти половину своего состава, в полки из Петрограда направились делегации для вручения почетных красных знамен. Сам Корнилов получил звание генерала от инфантерии. 28 июня был взят Калуш и войска закрепились на рубеже р. Ломнице. Но эти успехи не смогли развить. Войска понесли большие потери, срочно требовались резервы. Факты неповиновения офицерам имели место даже в ударных частях.

Тем не менее, очевидный успех наступления «корниловской» армии производил впечатление возможности активизации всего Юго-Западного фронта. Филоненко и Савинков телеграфировали Керенскому о необходимости назначения Корнилова на должность командующего всем Юго-Западным фронтом. Кроме того, Савинков считал, что «успех этот обусловлен не только стратегическими талантами генерала Корнилова… но и умением заставить солдат повиноваться отдаваемым приказаниям, что было редкостью в других армиях Юго-Западного фронта». Если генералу удалось организовать и подчинить себе армию, то он, наверняка, справиться и с фронтом. После этого, несмотря на возражения генерала Брусилова о недопустимости столь крупных перемен в командном составе в условиях незавершенной операции, Керенский 10 июля утвердил назначение Корнилова.

От самого Корнилова, потребовались поистине титанические усилия для того, чтобы не просто ознакомиться с ситуацией в условиях ежедневно меняющегося фронта, но и продолжить наступление.
Требовалась уже не «демократизация армии», а наведение элементарного военного порядка. Требовалось введение смертной казни в отношении дезертиров и мародеров, причем не расплывчато-неопределенное, как то предусматривал 14-й пункт «Декларации прав военнослужащих», а четкое и беспощадное, через военно-полевые суды, «расстрел на месте». Несколько публичных казней подействовали на бегущих, а 14 июля смертная казнь была официально восстановлена. Этому предшествовали приказы от 9 июля – о применении оружия за неповиновение и революционную агитацию и от 10 июля о запрещении митингов в войсках. Что же касается военных действий, то, понимая невозможность наступления, Корнилов стал выравнивать фронт, чтобы, оторвавшись от противника, избежать окружения. 12 июля был отдан приказ об отходе на линию бывшей государственной границы. Корнилову удалось спасти Юго-Западный фронт от катастрофы, но практически вся Галиция оказалась потерянной. Войска закрепились на р. Збруч, отбили преследующие немецкие корпуса и начали готовиться к новым боям 


Генерал Л.Г. Корнилов
Генерал Л.Г. Корнилов
18 июля, пробыв в должности командующего фронтом всего неделю (!) Корнилов был утвержден Верховным Главнокомандующим Русской армии. Его карьера достигла зенита. Его полномочия огромны. Но сила власти во многом зависела от той социальной, политической опоры, на которую приходилось рассчитывать Корнилову.  «Революционная демократия» в лице Савинкова, назначенного Управляющим военным министерством и Филоненко, ставшего Комиссаром при Верховном Главнокомандующем, рассчитывала с помощью Корнилова укрепить власть Временного правительства, окончательно ликвидировать двоевластие, покончить с «безответственным влиянием большевиков» на армию и тыл. Эти намерения, в целом, поддерживал и Керенский, стремившийся к упрочению своих позиций премьера и военного министра, однако не имевший достаточной воли к борьбе с «контрреволюцией слева». 

Но все сильнее и настойчивее проявлялась новая политическая сила, также рассчитывавшая на Корнилова как своего будущего лидера. Керенский, называл ее «контрреволюцией справа», опасаясь что Временное правительство, в его «демократическом» составе, будет ей враждебно. Эта политическая сила опиралась на три составляющие: политические и деловые организации либерального лагеря, остатки правых, монархических структур и военные союзы, из которых наиболее влиятельным стал «Союз офицеров армии и флота». Синтез этих элементов и составил позднее российское Белое движение. 

Ставка Главнокомандующего в 1917 г. волею истории оказалась военно-политическим центром, из которого выросло Белое дело. Но Корнилов не стремился к политической деятельности, вспоминая неудачный опыт командования Петроградским округом. Он не проводил кадровых перестановок в аппарате Ставки, приняв его как сложившуюся структуру. Основная задача Ставки – стать полновластным органом военной власти, способным руководить войсками, и организовать тыл на нужды фронта.


Сущность «Корниловской программы» периода июля-августа 1917 г., сводилась к трем основным положениям, связанным исключительно с условиями войны: введение смертной казни среди тыловых частей, милитаризация транспорта и заводов, выполняющих военные заказы, четкое определение полномочий комитетов и комиссаров и сужение их прав при расширении дисциплинарной власти офицерства. Корнилов не был сторонником военной диктатуры, но в условиях войны и распада армии он считал необходимым сосредоточить у себя, как Верховного Главнокомандующего, максимально возможный объем полномочий.

Возможно, от Корнилова ждали большего. Ждали критики правительства и требований передать руководящие полномочия Ставке. Не случайно во время специально подготовленной торжественной встречи в Москве, на Брестском (ныне Белорусском) вокзале, к генералу обращались как к «вождю» с требованиями о «спасении России». Его приезд в Москву носил все признаки харизматического почитания. Революционное время рождало спрос на неординарных деятелей. Ленин на броневике выглядел в 1917 г. также символично, как и Корнилов, приехавший, по обычаю русских полководцев, поклониться московской святыне – Иверской иконе Божией Матери.

Поезд Главковерха стал своеобразным местом паломничества политиков и военных – от Милюкова, Путилова и генерала Алексеева, до известного монархиста В.М. Пуришкевича. 

Будущий «мыслитель Белого дела», выдающийся русский философ И.А. Ильин, так писал об этом: «Теперь в России только две партии: партия развала во главе с Керенским и партия порядка, вождем ее должен быть генерал Корнилов». Едко, но достаточно точно определил суть ожиданий, связанных с Корниловым, А.А. Блок: «Корнилов есть символ; на знамени его написано: «продовольствие, частная собственность, конституция не без надежды на монархию, ежовые рукавицы»

Но нужно иметь в виду, что Завойко и Аладьин (в отличие от Винберга или Ряснянского) рассматривали генерала Корнилова именно как «демократического диктатора». Чутко уловив эти настроения у бывшего думца, Корнилов, при встрече с Аладьиным 3 августа 1917 г. в Петрограде говорил: «Возврата к прошлому быть не может. Государь человек без воли и потому, есчли он вернется на трон, то править будет она (Императрица – В.Ц.) и все пойдет по-старому…» Корнилов, однако, говорил, что большевистская анархия приведет к монархии»

25 августа, в полном соответствии с распоряжением правительства, в Петроград направился конный корпус. Но это были казачьи части 3-го конного корпуса (а также Туземная («Дикая») дивизия) под командованием генерал-лейтенанта А.М. Крымова, хотя Корнилов обещал Савинкову отправить корпус регулярной кавалерии, во главе с более «либеральным» командиром. Правда, одновременно из Финляндии на Петроград двигался кавалерийский корпус генерал-майора А.Н. Долгорукова, но войти в столицу, в случае восстания большевиков, должны были все-таки казаки и горцы. 

Таким образом, начиная легальные (!) действия по переброске частей к Петрограду, Корнилов готовился также к введению осадного положения в городе, созданию Директории и «Совета народной обороны», отправил к столице казаков и горцев 3-го конного корпуса под командованием генерала Крымова, предполагал использование боевых отрядов «Союза офицеров». Все эти «нарушения» плана, согласованного с Савинковым и Керенским, не казались Главковерху преступными. Напротив, они казались необходимыми для укрепления «порядка». Корнилов продолжал подчеркивать свою лояльность правительству, хотя и не считал премьер-министра способным на решительные действия ради победы в войне. Как отмечал Савинков: «26 августа программа генерала Корнилова была накануне осуществления. Разногласия между генералом Корниловым и Керенским как будто были устранены. Как будто открывалась надежда, что Россия выйдет из кризиса, не только обновленной, но и сильной»

Но Керенский думал иначе. Скрытое недоверие «военщине», выработавшееся еще во времена студенческой юности, физические страдания (в 1916 г. он перенес тяжелую операцию на почки), нервное напряжение летних месяцев, антипатия к «не в меру» деятельному Главковерху – все эти факторы влияли на настроение премьера, готового поверить, в любую, даже самую абсурдную, политическую интригу. Позднее Керенский и другие «обличители» Корнилова ставили ему в вину вышеперечисленные «отступления от плана», особенно действия «Союза офицеров» и «Общества экономического возрождения России» (95). Осенью 1917 г. Керенский «чувствовал» заговор, но не мог найти весомых фактов его существования. Решающим аргументом, «убедившим» Керенского в наличии тщательно спланированного «мятежа» стала печально известная «миссия В.Н. Львова».


ГЕНЕРАЛ КОРНИЛОВ Часть I

  Лавр родился в семье Георгия Николаевича Корнилова и Прасковьи Ильиничны хлыновской в г. Усть-Каменогорске 18 августа 1870г. Азиатская внешность объясняется предками по матери - алтайскими калмыками. прадед Лавра Корнилова, поляк по происхождению, казак Бийской линии был женат на калмычке. Живя в Бийской линии. казаки имели близкое общение с алтайскими калмыками.
Отец Лавра Г,Н.Корнилов служил толмачём при 7-м Казачьем полку, и дослужившись до хорунжего в 1862г. вышел из казачьего сословия с переходом в чин колежского регистратора. В 1869г. Г.Корнилов получил должность письмоводителя при городской полиции Усть-Каменогорска, получая хорошее жалование приобрёл домик на берегу Иртыша. Здесь и родился будущий генерал Лавр Корнилов.
Семью Корниловых преследовал злой рок. Старший брат - Алесандр был исключен из Омской военной гимназии "за предерзостное" поведение, ушёл из дома и умер в нищете. Другой брат - Андрей, окончил прогимназию, но, получив назначение в Мариинскую гарнизонную комманду, стал "вечным поручиком" и скончался после отставки в 35 лет. Брат Автоном, тихий и очень одарённый мальчик, был болен эпилепсией, не смог получиь законченое образование, чуждался семьи и умер в 30 лет. Брат Яков поступил вместе с Лавром в Омский кадетский корпус, успешно учился, но скоропостижно скончался от пневмонии в декабре 1887г. Старшая сестра Вера, любимица семьи и первая помощница матери, умерла когда Лавр был на последнем курсе училища. её смерть тяжело отозвалась в Лавре, он был потрясён ею. И только младший брат. пётр, смог добится успехов в военном деле, закончив Казанское пехотное юнкерское училище, и курсы восточных языков при штабе Туркестанского округа.

В 1882г. семья Корниловых переехала в пограничный город Зайсан. Здесь Лавр начал готовиться к поступлению в Сибирский Императора Александра I кадетский корпус, сразу во второй класс. Учителей не было, лишь один молодой поручик  порвёл с ним несколько уроков по математике. Пришлось готовиться самостоятельно. Летом 1883г. Лавр успешно сдал экзамены, на следующий год в корпус зачислили его брата Якова.

Характеристика от директора корпуса говорила: "...развит, способности хорошие, в классе внимателен и заботлив, очень прилежен, любит чтение и музыку...скромен, правдив. послушен, очень бережлив, в манерах угловат. К старшим почтителен, товарищами очень любим, атестационная оценка 11 из 12.."
В 1889г. корпус был окончен, следовало думать о продолжении учёбы. Лавр Корнилов переезжает из Омска в Петербург и 29 августа 1889г поступает в Михайловское артиллерийское училище. Учёба шла на "отлично" и в марте 1890г. Корнилов стал училищным унтер-офицером, а на последнем курсе, в ноябре 1891г. получил звание портупей-юнкера.

Успешно закончив дополнительный курс, что давало приоритет при поступлении на службу, Л.Г.Корнилов 4 августа 1892г. надел офицерские погоны., молодой подпоручик отправился  в Туркестанский военный округ, в г. Ташкент, начав службу в 5-й батарее Туркестанской артеллерийской бригады. Осенью 1895г. поручик Корнилов успешно сдал экзамены на поступление в Академию Генерального Штаба. В августе 1897г. штабс-капитан Корнилов перешёл на дополнительный курс академии и после её окончания был награждён серебрянной медалью с занесением фамилии на мраморную доску для отличившихся, а так же получил чин капитана.
Изменилась и личная жизнь Корнилова. На одном из званных вечеров, он познакомился с дочерью титулярного советника В.Марковина, 22-х летней Таисией.
В октябре 1898г. Корнилов вновь получил распределение в Туркестан и с молодой супругой выехал в Ташкент, устроив в качестве свадебного путешествия - переход по пустыне.

В ноябре 1898г. Л.Корнилов получил назначение в урочище Термез, в распоряжение начальника 1-й Туркестанской линейной бригады генерал-майора М.Е.Ионова. Главная неофициальная задача - собрать информацию об участке русско-афганской границы в районе Термез - Мазар-и-шариф. Понимая несовершенство традиционных способов сбора разведданных через завербованных афганцев и таджиков, нередко становившихся "двойными агентами", Корнилов, на свой риск, решился на отчаянное путешествие. прекрасно зная восточные языки и обычаи, он в январе 1899г. с двумя спутниками переплыв Амударью и под видом всадника-добровольца идущего на службу в отряд эмира Абдурахмана, смог вплотную подойти к секретной крепости Дейдади, служившей форпостом афганцев против границы с Россией. Ему удалось сделать 5 фотографий и составить план местности.
Но...Корнилов нарушил принцип служебной субординации, не доложив о своих намеряниях вышестоящему начальству, более того, оформил фиктивный отпуск на три дня. И если с точки зрения разведки, экспедиция была, более чем успешной, то с точки зрения воинской дисциплины она расценивалась, как "авантюра". Именно поэтому руководство Главного штаба не утвердило представление о награждении капитана орденом Св.Владимира IV степени. Корнилову было уазано на недопустимость подобных действий впредь, а генералу Ионову объявили выговор за то, что рискует способными офицерами....
В августе 1899г. Корнилов был переведён в штаб Туркестанского округа на должность старшего адъютанта. Но штабная служба оказалась не долгой. Способности разведчика оказались более востребованы. В октябре 1899г. он выехал сначала в Асхабад, для участия в разработке опперативных мер в случае войны с Великобританией, а затем стал участником "большой игры" между разведками России и Британии в Кашгарии, у ворот в Индию.
в 1900г. в Кашгаре. Корнилову пришлось впервые столкнуться с таким явлением, как бунт. Местное население собиралось разгромить иностранные консульства. Корнилов проявил себя сторонником жёстких мер, введя войска для подавления малейших попыток недовольства местного населения.
Возвращение из Кошгара принесло Корнилову первый орден - Св. Станислава III степени, чин подполковника и должность штаб-офицера для поручений при штабе округа. К этому добавились усталость, болезнь глаз от яркого горного солнца и лессовой пыли.

Не успели ещё высохнуть чернила на наградных указах, а Корнилову уже предстояло срочно выехать в Восточную Персию и "под именем члена Императорского географического общества путешествующего с целью исследования некоторых научных интересов" провести рекогносцировку пограничной полосы в сфере областей Персии, Афганистана, Британской Индии и России.
Задание было выполнено отлично. Выводы, к которым пришёл Корнилов, подтверждали готовность Великобритании к расширению своего влияния на Персию и Среднеазиатские районы России. Потенциальная военная угроза была очевидна и требовала укрепления российской границы.

В ноябре 1903г. Корнилов командируется в Индию. Цель поездки - осмотр оборонительной линии по р. Инд, знакомство с организацией Индо-Британской армии.

27 января 1904 г. началась русско-японская война. Корнилов несколько раз запрашивал перевод в действующую армию и в конце концов принял должность начальника штаба 1-й бригады Сводно-стрелкового корпуса в Маньчжурии.Бригада Корнилова учавствовала в боях при Санделу и генеральной битве под Мукденом. В жестоких, кровопролитных атаках, Корнилов всегда был в первых рядах. Яркой страницей в его биографии стала атака у деревни Вазые 25 февраля 1905 г. , где Корнилов, заменил своего малодушного начальника - командира бригады генерала Соллогуба. Отступая к Мукдену, 1, 2,3-й стрелковые полки, оказались в окружении превосходящих сил японской пехоты. Нужно было пробиваться под интенсивным огнём пулемётов и артеллерии врага. Сплотив стрелков в колонну, прикрыв боевые знамёна и многочисленных раненых, Корнилов вывел бригаду из под удара, попутно принимая в свои ряды солдат и офицеров отставших полков и батальонов. Ответный огонь русских стрелков и штыковые контратаки решили исход дела. Боьшая часть бригады, считавшаяся погибшей, с честью вышла из безнадёжного положения.
Отличие Корнилова было отмечено орденом Св.Георгия 4-й степени и чина полковника.

В январе 1906 г. Лавр Корнилов прибыл в Санкт-Петербург на должность делопроизводителя 1-го отделения 2-го обер-квартирмейстера Главного Управления Генерального Штаба (ГУГШ). Корнилов должен был контролировать постановку разведывательного дела в юхных округах, вести отдел "иностранной азиатской статистики". Во время инспекционных поездок на Кавказ и в Туркестан он следил за организацией разведки в пограничных районах.
Служба в Санкт-Петербурге оказалась короткой, но весьма значимой для будущего генерала. Здесь он оказался в среде офицеров, сторон
ников военных реформ, считавших необходимым извлечь должные уроки из поражения в русско-японской войне и революционных событий 1905 года.

В 1906г. Корнилова постигли два печальных события, скончался отец, а на кануне 1907г. полуторогодовалый сын Лавра, Дима, внезапно заболел менингитом и умер. Корнилов тяжело переживал эти два несчастья.

В январе 1907г. Корнилов прибыл в Пекин в должности военного Агента в Китае.

 Служба Военного Агента совпала со временем бурных перемен в «Поднебесной Империи». Корнилов был знаком с особенностями китайского социального устройства и военной организации еще по работе в Кашгарии. Но за семь лет положение радикально изменилось. Если раньше европейский стереотип представлял Китай «спящим гигантом», объектом борьбы за «сферы влияния», «опиумной империей», то теперь «Азия пробуждалась», в стране шли серьезные реформы 
На новой должности Корнилов много внимания уделял перспективам взаимодействия России и Китая на Дальнем Востоке. Объездив почти все крупные провинции страны, Корнилов прекрасно понимал, что ее военно-экономический потенциал еще далеко не использован, а людские резервы слишком велики, чтобы с ними не считаться: «…будучи еще слишком молодой и находясь в периоде своего формирования армия Китая обнаруживает еще много недостатков, но… наличное число полевых войск Китая представляет уже серьезную боевую силу, с существованием которой приходится считаться как с вероятным противником…». В качестве наиболее показательных результатов процесса модернизации Корнилов отмечал рост железнодорожной сети и перевооружение армии, а также изменение отношения к военной службе со стороны китайского общества. Быть военным становилось престижно, для службы в армии требовали даже особые рекомендации

 В 1908 г. состоялось знакомство Корнилова с полковником Маннергеймом, совершавшим поездку из Туркестана в Японию. Будущий президент Финляндии с благодарностью вспоминал о той поддержке, которую оказал ему российский военный агент 

Летом 1910 г. Корнилов сдал должность военного агента и по собственной инициативе проехал еще одним, самым протяженным из своих маршрутов – в Россию через Монголию и Восточный Туркестан (около 6 тысяч верст). Опытный взгляд разведчика отметил слабость китайских гарнизонов на юго-восточной окраине Российской Империи и настороженно-враждебное отношение монгольских князей и лам к китайским военным и чиновникам. Путь проходил и через знакомый Кашгар и через Зайсан, где, правда, не удалось повстречаться с родными. В декабре 1910 г. полковник Корнилов снова в Петербурге. Прочитанный им в Главном штабе доклад на тему «Военные реформы в Китае и их значение для России», стал своеобразным итогом самого значимого периода его довоенной биографии. На память об этом периоде военной биографии у генерала остался золотой перстень-печатка с иероглифической монограммой, использовавшийся «в весьма экстренных случаях или если письмо было секретно и исходило от него»

1911-й год Корнилов встретил в должности командира 8-го пехотного Эстляндского полка. Полк входил в состав пограничного Варшавского военного округа и прикрывал крепость Новогеоргиевск. Но общепризнанный авторитет знатока азиатского региона сыграл свою роль в переводе на Дальний Восток. Командующий недавно созданным Заамурским округом пограничной стражи генерал-лейтенант Е.И. Мартынов (ставший позднее первым советским «биографом» Корнилова) «вернул» бывшего военного агента в Китае в Маньчжурию. Предложение должности генерал-майора и годовое жалование в 14000 рублей считались весьма выгодными. Округ охранял линию КВЖД и базировался на Харбине.
 Казалось, новая должность станет прочной и на смену бесконечным переездам и командировкам на пятом десятке жизни придет, наконец, долгожданный семейный покой и служебная стабильность. Ради этого Корнилов решился на перевод из военного ведомства в министерство финансов (пограничная стража входила в эту структуру). 26 декабря 1911 г. он был произведен в генерал-майоры. Однако обстоятельства сложились иначе…
Факты недобросовестности окружного интендантства, вскрытые комиссией Корнилова, показали не только вполне типичную, увы, картину «гнилого тыла» (даже в «лучшие» для Российской Империи годы начала ХХ века). С одной стороны, для Корнилова руководство расследованием и конфликт с самим премьером означал существенный «удар» по карьере, тем более, что следствие оказалось прикрытым «по указанию сверху», а комиссию обвинили в «непрофессионализме» и «предвзятости». Генерала перевели на должность начальника бригады 9-й Сибирской стрелковой дивизии, штаб которой располагался на о. Русский близ Владивостока, ограничили доступ к развединформации, снизили оклад и такая «мелочь» как отсутствие в справочном списке генералов по старшинству задевала самолюбие.


Корнилов в 1912 г.
Корнилов в 1912 г

С другой стороны, участие в расследовании окончательно убедило Корнилова в том, что «не все в порядке в Королевстве Датском». Необходимы были реформы не только в вооружении, но и в организации армии, взаимодействии «фронта и тыла». Нужны были новые кадры, не обремененные «связями» и «протекциями». Все это отнюдь не означало, что Корнилов стал «революционером в погонах», но его убежденность в незыблемости существующего строя сильно поколебалась.

Служба во Владивостоке, конечно, не отличалась материальными преимуществами, но была близка и понятна: «…условия весьма тяжелые…, занимаем небольшую квартирку в неотстроенном доме, квартира сырая, климат здесь суровый, крайне резкий. Таиса и Юрка стали болеть… Таисе необходимо серьезно полечиться, так как у ней болезнь почек, которая под влиянием климата и др. неблагоприятных условий жизни сильно обострилась… Я остаюсь здесь, т.к. мне придется до октября (1914 г. – прим. В.Ц.) командовать дивизией… В конце октября выяснится окончательно, – останусь ли я здесь или же перевожусь в Евр. Россию: мне обещан перевод или в строй или в Гл. Управление Генерального Штаба. Но в канцелярию меня не особенно тянет и лично я здешними местами очень доволен: тяжеловато, но зато приволье и дело живое; у нас несмотря на суровые холода, – всю зиму шли маневры, боевые стрельбы и пр., а я до всего этого большой охотник…» .

Надежды на возвращение в Генштаб или командование дивизией не сбылись. Ровно через четыре месяца после этих слов письма к сестре началась война. Корнилов с бригадой отбыл на Юго-Западный фронт. Мирная жизнь для него закончилась навсегда.


Генерал Л.Г. Корнилов
Генерал Л.Г. Корнилов
Участие генерала в Великой войне, – это новый этап его биографии, новый шаг к славе и признанию. 12 августа в знаменитой Галицийской битве состоялось боевое крещение его бригады. В составе 8-й армии Юго-Западного фронта, под командованием генерала от кавалерии А.А. Брусилова, во время боев на реке Гнилая Липа бригада заняла старорусский Галич, превращенный австрийцами в крепость, и продолжила наступление на Львов. В первые же дни войны Корнилов проявил себя энергичным, самостоятельным военачальником и Брусилов счел необходимым назначить Корнилова начальником 48-й пехотной дивизии. Корнилов принял командование «суворовской» дивизией (полки в ней носили названия суворовских побед «Ларго-Кагульский», «Рымникский», «Измаильский», «Очаковский») и, спустя год, к этому гордому имени добавилось имя «корниловской». За бои под Галичем Корнилов был награжден орденом Св. Владимира 3-й степени с мечами.

Сослуживцы по дивизии, офицеры и солдаты, на редкость единодушно оценивали его командные качества. В отношениях с подчиненными он не был высокомерен. Требовательность к выполнению служебного долга сочеталась в нем с готовностью делить все тяготы повседневной службы, а если надо – быть впереди, на линии огня. В сравнении с другими командирами в нем видели «подлинного демократа», убежденного, говоря словами А.В. Суворова, что «каждый солдат должен знать свои маневр…». «С офицерами он был офицер. С солдатами – солдат! Народ тратить зря не любил» – эти слова одного унтер-офицера 48-й дивизии лучше всего передают отношение к нему .

Но оценки действий «корниловской» дивизии были неоднозначны. С точки зрения генерала Брусилова, его подчиненный действовал чересчур рискованно и, в силу высокого честолюбия, заботился только о личном успехе. В ноябре 1914 г. дивизия оказалась впереди фронта, прорвавшись через Карпаты на Венгерскую равнину. Однако прорыв, совершенный Корниловым по собственной инициативе, привел к отрыву от основных сил армии. Дивизии пришлось спешно отступать, под угрозой окружения. Так пренебрежение указаниями вышестоящего начальника едва не привело к разгрому. Корнилова собирались судить, и лишь заступничество командира корпуса спасло генерала. Брусилов ограничился выговором в приказе по армии. По его словам Корнилов «был очень смелый человек, решивший, очевидно, составить себе имя во время войны. Он всегда был впереди и этим привлекал к себе сердца солдат, которые его любили. Они не отдавали себе отчета в его действиях, но видели его всегда в огне и ценили его храбрость…» (33). Сам же Корнилов отмечал, что его дивизия «прорвалась через Карпаты» лишь в силу сложившейся стратегической обстановки, для защиты своей позиций с флангов. Но, все равно, развить наступление в Карпатах зимой 1914/1915 гг. русской армии не удалось.

Весной 1915 г. началось «великое отступление», в результате которого немецкие и австрийские войска захватили Польшу, часть Литвы, Белоруссии, вернули завоеванные земли Галиции. Во время «Горлицкого прорыва» немецкой «фаланги» генерала Макензена, дивизия Корнилова была разгромлена. «Катастрофа под Дуклой» оказалась для Лавра Георгиевича серьезным испытанием. 20-25 апреля, в результате страшного артиллерийского налета оказались практически уничтожены дивизии соседних с «корниловской» 9-го и 10-го корпусов. Несмотря на необходимость отхода, приказа об этом не поступало. Дивизия продолжала «держать фронт», ключевым пунктом обороны стало т.н. «Орлиное гнездо». Хотя самому Корнилову было ясно, что любая задержка с отходом через труднопроходимые карпатские перевалы угрожает катастрофой, но, возможно, горький «опыт» инициативы, проявленной в ноябре 1914-го на Венгерской равнине, удерживал генерала от самостоятельного отхода. Отступать же через Карпаты можно было только по немногочисленным горным дорогам. Эта задержка оказалась роковой.

Получив приказ об отступлении, полки 48-й дивизии столкнулись с плотным потоком отступающих тылов, частей соседних дивизий, оказались в арьергарде и не смогли выйти из плотного кольца. Находясь в окружении, Корнилов предпринял, практически безнадежную, контратаку закрепившегося на горных перевалах противника. Под интенсивным пулеметным и артобстрелом остатки «суворовских» полков пытались прорваться к своим. Как и в 1905-м под Мукденом, Корнилов, вероятно, надеялся на успех. Однако, на этот раз, силы были неравны. Поражение стало очевидным. Свыше трети дивизии погибло, оказалось в плену, но честь дивизии – ее полковые знамена были спасены
Несмотря на полученные ранения, начдив до конца оставался в рядах своих бойцов. На рассвете 25 апреля остатки штаба окружили австрийские аванпосты. Отказавшись сдаться, Корнилов ушел в горы, однако, к вечеру 29 апреля, был взят в плен. Вместе с ним австрийцы захватили пятерых солдат и санитара – все что осталось от арьергарда.
Оставшиеся в живых нижние чины получили Георгиевские кресты, а сам Корнилов был награжден орденом Св. Георгия 3-й степени (правда, в отчете о потерях генерал числился «пропавшим без вести») .

О боях в Карпатах у генерала осталась оригинальная память. Один из его подчиненных, полковник Рымникского полка, подарил генералу дубовую палку, на изгибе которой были вырезаны слова: «Орлиное гнездо. 29 апреля 1915 г.». Получивший ранение в ногу, генерал ходил с этой палкой до своих последних дней и, «опираясь» на нее, начал Ледяной поход (37).

Оказавшись в плену, Корнилов сильно переживал вынужденное бездействие. Его энергия требовала дела, борьбы. Тяготила сознание гибель дивизии, катастрофа отступления. По словам генерала Мартынова, бывшего сослуживца, ставшего соседом по тюремному заключению, Корнилов «как хороший солдат, страшно томился в плену и рвался к боевой деятельности; к тому же, его непрерывно точил червь неудовлетворенного честолюбия.
Пленный русский генерал вызывал неподдельный интерес австрийских газет, а фотограф запечатлел беседу Корнилова с командиром 7-го австро-венгерского корпуса эрцгерцогом Иосифом. Не слишком суровые условия содержания «наилучшего генерала русской армии» позволяли спокойно дожидаться окончания войны, коротая время в чтении прессы и воспоминаниях о «боевом прошлом». Но для деятельного характера тюремный покой был унизителен. Корнилов предпринял четыре попытки побега. Первые три, в том числе вместе с Мартыновым, окончились неудачей. Четвертая, совместно с чехом, санитаром Ф. Мрняком прошла успешно. Пригодились опыт и навыки профессионального разведчика, знание иностранных языков и обычаев (переодевание в австрийскую форму под видом солдата возвращающегося после лечения). Однако неосторожность Мрняка, оставившего австрийской полиции неоспоримые улики своего побега с Корниловым, привели к аресту чеха и тому, что большую часть пути до линии фронта Корнилову пришлось пройти самостоятельно. Совершив побег из тюремного госпиталя в венгерском городе Кессег 29 июля 1916 г., Штефан Латкович (имя в фальшивом паспорте Корнилова) через 22 дня добрался до румынской границы и, перейдя ее, пришел к российскому военному атташе, открыв свое инкогнито. А 4 сентября 1916 г. Корнилов прибыл в Петроград. В плену он был 1 год, 3 месяца и 19 дней.


Л.Г. Корнилов. 1916 г.
Л.Г. Корнилов. 1916 г.
Побег из австрийского плена стал первым появлением имени Корнилова в центре общественного внимания. Пресса писала о смелом, верном присяге патриоте, акцентируя внимание на тезисе: «Корнилов – это единственный генерал бежавший из плена». Обстоятельства побега приукрашивались, «ужасы плена» преувеличивались. Но главное в другом – для российского обывателя имя генерала Корнилова стало, как говорится, «знаковым». И связано это было не с «революционными заслугами» постфевральской России 1917 г., а с верностью лозунгу «За Веру, Царя и Отечество». Еще в плену Корнилов был награжден (в обход принятых правил) орденом Св. Анны 1-й степени, а после возвращения был удостоен личной встречи с Императором Николаем II, в Ставке в Могилеве, получив знаки ордена Св. Георгия 3-й степени.

В Петрограде, Корнилов, наконец, увиделся с семьей. Квартиру уже не снимали, за время отсутствия супруга жалование ему не выплачивалось, и Таисия с детьми жила в офицерском общежитии. Разлука тянулась два с лишним года, а встреча продолжалась всего два дня, хотя формально генерал получил трехмесячный отпуск. Тяготы и переживания военной жизни вызывали закономерное желание успокоиться, остановиться. 

Но война продолжалась и требовала от Корнилова полного самозабвения. Он снова отбыл на фронт, получив 13 сентября 1916 г. назначение командовать 25-м армейским корпусом, в составе Особой армии, основу которой составляли гвардейские полки. Сразу же по прибытии на новое место службы от Корнилова потребовалось оперативно разработать план лобового удара по хорошо укрепленным позициям австро-германской пехоты под Ковелем. Требовалось развить успех «Брусиловского прорыва» и его корпус оказался «на острие удара». 19 сентября началось наступление русских войск, однако результаты сражения оказались более чем скромными. Потеряв в жестоких боях около половины личного состава части 25-го корпуса к ноябрю 1916 г. «зарылись в землю», вернувшись к позиционной войне.

Решающий в его биографии 1917-й год Корнилов встретил в заботах о подготовке корпуса к планировавшемуся весеннему наступлению. В эти последние месяцы Императорской России Корнилов был обеспокоен духовными, а отнюдь не политическими проблемами.

26 ноября 1916 г. в праздник Георгиевских кавалеров казаки Каркаралинской станицы отправили телеграмму наказному атаману Н.А. Сухомлинову со следующей просьбой: «В ознаменование великих заслуг героя, уроженца Каркаралинской станицы, перед горячо любимым Монархом и Родиной, дабы запечатлеть на веки потомству память о нем родных станичников, единогласно решили генерал-лейтенанта Лавра Георгиевича Корнилова, бывшего начальника славной 48-й пехотной дивизии, просить взять на себя звание почетного казака родной ему станицы Каркаралинской, а также позволить нам наименовать бывшее двухклассное, ныне высшее начальное Каркаралинское училище, в котором воспитывался герой-генерал, именем генерала Лавра Корнилова. В ознаменование настоящего Праздника усердно просим Ваше Высокопреосвященство нашу просьбу довести до Его Превосходительства Лавра Георгиевича Корнилова телеграфно. Одновременно каркаралинцы переводят владыке Омскому Преосвященнейшему епископу Сильвестру сто рублей для благословения генерала нательным крестом и образом, чтобы Всевышний сохранил жизнь нашего уроженца героя на многая лета для служения Батюшке-Царю и дорогой Родине».

21 января 1917 г. Корнилов ответил телеграммой с благодарностью и согласием на просьбу сибирского казачества, а 24 февраля 1917 г. написал ответное письмо епископу Омскому и Павлодарскому Сильвестру (Ольшевскому), будущему Новомученику Российскому, главе Высшего Церковного Управления при адмирале Колчаке в 1919 г. Генерал был глубоко признателен Владыке за благословение образом Матери Божией и Святого Иоанна Тобольского, а также нательным крестом от казаков Каркаралинской станицы. Позднее, находясь под арестом в г. Быхове, он отправил этот образ Корниловскому ударному полку. Корнилов просил епископа благословить иконой Каркаралинское высшее начальное училище и приходскую школу, где он начинал учиться, а также принять 200 рублей пожертвований. В письме архиерею генерал писал: «Глубоко тронутый вниманием Вашего Преосвященства и доброю памятью обо мне моих земляков, я с сердечной признательностью и чувством глубокого благоговения приму высылаемые мне молитвенные знаки, с твердою верою, что являемая в них сила Господня, сохранившая меня в стольких боях и выведшая меня среди великих опасностей из тяжелого плена, сохранит меня целым и невредимым в предстоящих боях и даст мне новый запас сил для служения Царю и Родине…»

Роковые события февральской революции сделали Корнилова командующим Петроградским военным округом. Вопреки мифу об информированности и прямом участии генерала в готовящемся «перевороте», факты свидетельствуют, что его предлагали вызвать в столицу еще до смены власти. Телеграмма о переводе командира 25-го корпуса в Петроград была подписана Николаем II. По воспоминаниям начальника Особого отдела Главного штаба по назначению чинов Армии генерал-лейтенанта А.П. Архангельского, считалось необходимым «назначить в Петроград волевого начальника, дабы установить в городе порядок и умерить революционный пыл комитетов и рабочих». Кандидатура Корнилова, «как известного всей России героя», не встретила возражений и со стороны новообразованного Временного Комитета Государственной Думы. Считалось, что «овеянный боевой славой» генерал «популярен как в Армии, так и среди народных масс, особенно после его легендарного побега из австрийского плена». «Необходимо для установления полного порядка, для спасения столицы от анархии назначение на должность главнокомандующего Петроградским военным округом доблестного боевого генерала, имя которого было бы популярно и авторитетно в глазах населения» – телеграфировал в Ставку председатель IV Государственной Думы М.В. Родзянко. Итогом стало его утверждение в должности не «революционным порядком», а с санкции Императорского Главного Штаба и самого Государя

Но по воле истории, генерал, призванный «установить порядок» и «умерить революционный пыл», стал считаться первым революционным генералом, едва ли не «большевиком в погонах»… Главной причиной подобных обвинений со стороны монархических кругов стало участие генерала в аресте Государыни Императрицы, Великих Княжен и Наследника Цесаревича. Из-за этого, еще в эмиграции начал создаваться миф о «несмываемом позоре клятвопреступления», «смертном грехе предательства». Некое «предательство Корнилова» сделало, согласно этому мифу, изначально порочным все Белое движение.

Объективно оценивая деятельность Корнилова в февральско-мартовские дни 1917-го года, нужно учитывать следующее.

Во-первых, его назначение на должность командующего Петроградским военным округом, как отмечалось выше, было связано исключительно со стремлением «навести порядок» в столице. По мнению петроградских политиков, эта задача существенно облегчалась бы в случае ее реализации «популярным генералом». Искать в этом назначении «скрытые пружины», связывающие генерала с некими «военными масонскими ложами» – бессмысленно. Для самого Корнилова данное назначение явилось неожиданным. Но и отказаться от него было невозможно с точки зрения военной дисциплины. Впрочем, и с точки зрения военного честолюбия подобный отказ становился для генерала неприемлемым. Примечательно, что генерал Алексеев, согласно повеления Государя Императора от 2 марта 1917 г., в приказе по армии N 334 писал лишь о «временном Главнокомандовании Войсками Петроградского военного округа генерал-лейтенанта Корнилова» (44).

Во-вторых, оказавшись в Петрограде в новой должности Корнилов, следуя должностной субординации, обязан был выполнять распоряжения Временного правительства. При этом, естественно, никоим образом не учитывалось желание или нежелание самого генерала участвовать в том или ином политическом акте. Следует помнить, что решение об аресте и суде над Царской Семьей изначально принимало не Временное правительство, а претендовавший на власть, «самочинно возникший» (как называли его правые в 1917 г.) Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов. Под прямым давлением Петросовета Временное правительство согласилось на ограничение свободы передвижения, по существу «домашний арест» Царской Семьи, а отнюдь не на «тюремное заключение», на чем настаивали члены Совета. Петроградский Совет не исключал возможности осуществления своего решения и собственными силами, для чего в Царское Село накануне приезда туда Корнилова был отправлен специальный отряд «революционных солдат».



Русский легион Чести



В августе 1918 г. был полностью предрешён исход Первой мировой войны. Истекающая кровью Германия обрушила все свои оставшиеся резервы на французский участок фронта. С обеих сторон потери были колоссальными. Наступательный порыв немцев был сломлен и французы, англичане и американцы перешли в контрнаступление. Вскоре они подошли к последнему оплоту - линии Гинденбурга. Его взятие стало окончанием этой великой бойни длившейся четыре года.

В составе колониальных войск Франции была одна небольшая, но очень храбрая и доблестная русская часть - Легион Чести.

Хоть русская армия к 1918 г. уже официально не существовала, легионеры продолжали носить русскую форму - со знаками различия и кокардами, а офицеры умышленно не снимали золотые(не полевые) погоны.

Немцев это особенно бесило
, поэтому, попавших в плен (в основном раненных) русских офицеров расстреливали на месте, а солдат бросали в лагеря для военнопленных. Именно русскому Легиону Чести, выпала честь, одному из первых прорвать последний оплот тевтонцев - линию Гинденбурга.

Впервые о русских частях во французской армии заговорили в 1914 году. В момент объявления войны в русское посольство в Париже пришло несколько тысяч мужчин призывного возраста - подданых Николая II, постоянно проживающих или отдыхающих во Франции. Среди них оказалось множество офицеров, так что из этого контингента можно было сформировать вполне хорошую бригаду.
В конце 1915 г. , когда на Западном фронте стало особенно туго, французское правительство обратилось к России с просьбой о присылке русского корпуса - для моральной и физической поддержки истекающего кровью союзника.
Весной 1916 г. русское правительство отправило на Западный фронт две сформированные Особые бригады, и ещё две на Балканы, в поддержку сербских, французских и английских войск. Особые полки во Франции имели особую роль в апрельском наступлении 1917 г. - под Реймсом.
Они понесли огромные потери, но были награждены французским командованием почетными наградами - "крестами французского легиона".

В конце 1917 г. во главе с полковником Готуа был сформирован русский Легион Чести численностью 300 человек.

Боевым крещением Легиона принято считать сражение на реке Эн, где во время отражения атак немецких войск, он показал себя с лучшей стороны. Сражение было жестоким, потери были настолько велики, что командование соседней Марокканской дивизии, набранной из жителей Северной Африки, попросило у русских хоть одного офицера на командную должность. Этим офицером стал поручик Мириманов, который в русских золотых погонах, возглавил смуглокожих людей во французской форме. Он во главе зуавов, первым прорвал линию неприятельских укреплений, но сам был тяжело ранен. За этот подвиг французское командование наградило поручика Мириманова одной из почётных боевых наград - второй пальмовой ветвью на Военный Крест.

Самые тяжёлые дни достались Легиону в первые дни сентября 1918г. В одном из первых боёв погиб капеллан легиона отец Андрей Богословский. Во время атаки, он выйдя из окопа, благословлял проходившие мимо цепи. Вслед за русским шли зуавы, но и они проходя мимо батюшки целовали православный крест. Отца Андрея сразила пулемётная очередь с пролетавшего аэроплана.

14 сентября 1918 г.  в 5 часов утра, наступая в голове Марокканской дивизии, русский Легион Чести первым порвал линию Гинденбурга. Первую линию укреплений русские забросали ручными гранатами, вторую взяли в стремительной штыковой схватке. Уже на третью, последнюю траншею противника, легион кинулся с могучим русским "Ура!", чем полностью ошарашил немцев - они попросту побросали оружие. Когда легион начал подавать сигналы ракетами об успешном прорыве линии, французское командование сначало не поверило случившемуся. Потери русского Легиона Чести в этом прорыве составили 9 убитых и 25 раненных.


В 1919г. Легион Чести был отправлен в состав Добровольческой армии генерала Деникина . Часть солдат в последствии перешла на сторону красных, а оставшиеся легионеры сформировали 1-й Кавказский офицерский полк, который до конца войны сражался на стороне белых.

Будущий маршал Советского Союза Родион Малиновский тоже был бойцом русского Легиона Чести.