Tags: Корниловский мятеж

ГЕНЕРАЛ КОРНИЛОВ Часть III

7888 Подробности визита бывшего обер-прокурора Священного Синода, «интимного друга» Керенского в Ставку, его последующие рассказы о готовящемся «перевороте» достаточно полно изложены в исследовании Г.М. Каткова «Дело Корнилова». Львов трижды менял свои показания во время следствия, и, в конце концов, был признан душевнобольным. Он-то и произнес те самые «страшные» слова, которых боялся и, вместе с тем, ожидал услышать Керенский: Корнилов собирается арестовать весь состав Временного правительства, готовит военный переворот, не пощадит ни советов, ни правительства. В действительности Львов обобщил те обрывки разговоров, реплик, фраз свидетелем и участником которых он стал во время своего визита в Ставку 24-26 августа. Разговаривая с Завойко, Аладьиным и, особенно, с членом Главного Комитета «Союза офицеров» есаулом И.А. Родионовым можно было услышать немало критики в адрес Керенского. Особенно щедрым на «эпитеты» в адрес «слабовольного премьера» был казачий офицер. Но абстракции больного Львова создали настолько страшный образ «русского Кавеньяка», окруженного свитой палачей-реакционеров, что самолюбивый премьер-министр просто испугался. Прав был Савинков, когда в ответ на вопрос следователя об «измене генерала Корнилова» заявил, что нужно «поправить квалификацию преступления», ведь «речь идет не об измене генерала Корнилова, а об испуге министра Керенского». «Испуг могилевских фонарей, созданных бредом двух болтунов: есаула Родионова и «старого друга» Львова», породил «заговор Корнилова»

«Я ему революции не отдам» – резкий ответ премьера радикально изменил политическую ситуацию в России 1917 года. «Контрреволюция справа» объединилась и готовилась нанести удар руками Корнилова и Ставки. «Было только одно желание, одно стремление пресечь безумие в самом начале, не давая ему разгореться… Двойная игра сделалась очевидной» – этими словами Керенский начал свое противостояние со Ставкой . 28 августа, после экстренного заседания правительства, был принят указ Правительствующему Сенату: «Верховный Главнокомандующий генерал от инфантерии Лавр Корнилов отчисляется от должности Верховного Главнокомандующего с преданием суду за мятеж» . 29 августа вышло предписание о сдаче командования и о начале следствия «о посягательствах на насильственное изменение существующего государственного строя России и смещение Временного правительства в связи с восстанием генерала Корнилова…» . Созданная под руководством главного военно-морского прокурора И.С. Шабловского Чрезвычайная следственная комиссия начала свою работу.


Приказ Л.Г. Корнилова
Приказ Л.Г. Корнилова
Ответ Корнилова от 27 августа стал бескомпромиссным вызовом власти. «Вынужденный выступить открыто – я, генерал Корнилов, заявляю, что Временное Правительство, под давление большевцикого большинства Советов, действует в полном согласии с планами Германского генерального штаба и, одновременно с предстоящей высадкой вражеских сил на Рижском побережье, убивает Армию и потрясает страну изнутри…». Воззвание уже прямо говорило о диктатуре: «…Я, генерал Корнилов, сын казака-крестьянина, заявляю всем и каждому, что мне лично ничего не надо, кроме сохранения Великой России, клянусь довести народ, путем победы над врагом, до Учредительного Собрания…». Опубликованное 28 августа «Воззвание к казакам» также обвиняло Временное правительство «в нерешительности действия, в неумении, неспособности управлять, в допущении немцев к полному хозяйничанию внутри нашей страны». «Воззвание к народу» хотя и заканчивалось призывом к Временному правительству приехать в Ставку и совместно утвердить «Совет народной обороны», в большей своей части также обвиняло власть, которая, «забывая вопрос независимого существования страны», «кидает в народ призрачный страх контрреволюции», которую сама же «своим неумением к управлению», «нерешительностью в действиях вызывает к скорейшему воплощению». 

Подписанные 28-31 августа приказы и воззвания вводили в Могилеве осадное положение, требовали от железнодорожников беспрепятственного провоза конного корпуса к Петрограду, провозглашали Корнилова «поборником свободы и порядка в стране», а Временное правительство обвиняли в пособничестве Германии. После таких обращений Корнилов окончательно становился на путь борьбы с существующей политической системой. Он противопоставлял высшую военную власть высшей гражданской, ставил каждого перед выбором «с кем идти». 
Очень чутко уловила опасность надвигавшейся катастрофы Русская Православная Церковь. Не случайно, 30 августа по благословению митрополита Московского, будущего Святейшего Патриарха Тихона члены работавшего в те дни Поместного Собора выехали в Троице-Сергиевую Лавру для совершения молебна об избавлении России от междоусобной брани. В адрес Временного правительства от имени Собора была отправлена телеграмма с призывом к предотвращению кровопролития и о проявлении милосердия и терпимости
.

Но мосты к примирению были сожжены. Возможность совместных действий правительства и армии в «борьбе с большевизмом» была упущена. Все было кончено…

Но мосты к примирению были сожжены. Возможность совместных действий правительства и армии в «борьбе с большевизмом» была упущена. Все было кончено…

На кого теперь мог опереться Корнилов? Приказу военного министра Керенского о сдаче Главного командования он не подчинился. Командующие фронтами и чины Ставки отказывались нарушить воинскую этику, не соглашались принимать пост Главковерха. Но и безусловной поддержки Корнилов не получил. Лишь командующий Юго-Западным фронтом генерал Деникин заявил о своем согласии со Ставкой и обвинил правительство в «возвращении на путь планомерного разрушения армии и, следовательно, гибели страны» . Командующие Северным, Западным и Румынским фронтами послали в Петроград сдержанные телеграммы, в которых, возражая против отставки Корнилова, призывали «сохранить армию от раскола», «от гражданской войны», а командующие Кавказским фронтом и Московским военным округом заявили о своей верности Временному правительству. 

В Могилеве находились части Корниловского ударного и Текинского конного полков. Днем 28 августа к ним обратился Корнилов. В своей речи он, объяснив причины своего конфликта с правительством, призывал поддержать его. Солдаты и офицеры ответили дружным «ура», но по свидетельству Хаджиева многие из них готовы были приветствовать любого оратора. Это стало уже привычным для митинговой стихии 17-го года. Ухтомский отмечал, что корниловцы готовы были с оружием в руках защищать своего любимого генерала, но на допросах Следственной Комиссии целый ряд офицеров, представители полкового комитета заявили, что, несмотря на веру в Корнилова, «вера эта имела границу: если бы генерал Корнилов послал их на гражданскую войну, полк этого приказания не исполнил бы…». Полковник Неженцев был вынужден отдать приказ о снятии с формы боевой эмблемы «корниловцев» и, подчиниться приказу о переименовании в 1-й Российский ударный полк.
«Союз офицеров», столь откровенно заявлявший о своей готовности поддержать Главковерха, на деле ограничился публикацией 28 августа обращения о поддержке Корнилова, повторив основные положения воззваний генерала от 26-27 августа. Правда и этого стало достаточно, чтобы обвинить офицеров в «мятеже». «Офицерско-юнкерские мобильные отряды» в Петрограде оказались не подготовлены. Их организатор полковник Сидорин, получив от «Общества экономического возрождения России» 800 тысяч рублей (для сравнения: пожертвования на всю Добровольческую армию в ноябре не превышали 600 тысяч), должен был получить чек еще на 1,2 миллиона. Однако Путилов, увидев «заговорщиков» в полной «боевой» готовности в ресторане «Малый Ярославец», с шампанским вместо револьверов, раздумал передавать им оставшуюся часть суммы. С.Н. Третьяков (председатель Московского биржевого комитета) вообще отказался жертвовать деньги на «авантюру», в которой участвуют люди, подобные Завойко.

Помощь со стороны «общественных деятелей» также оказалась ничтожной. 27 августа Корнилов распорядился отправить на Дон к атаману Каледину своего ординарца Завойко, однако донское правительство не поддержало Главковерха. Говорилось о возможности приезда в Ставку Родзянко, встречать которого выехал Новосильцев.

Не имея сколько-нибудь серьезной поддержки, оказавшись, по существу, в одиночестве, Корнилов отказался от бесплодного противостояния с правительством, подчинившись отставке и аресту. После нервного напряжения последних дней августа, бессонных ночей и безрезультатных переговоров в настроении Главкома произошел надлом. Исчезла вера в возможность что-либо изменить, эмоциональный подъем сменила глубокая усталость. Только семья, общение с близкими людьми, позволяли отвлечься на несколько часов. «Кисмет» – судьба, покорность ее воле.
В течение сентября арестованных из Ставки, с Западного и Юго-Западного фронтов отправляли в г. Старый Быхов, где разместили в здании бывшей женской гимназии. Корнилов занимал отдельную комнату и большую часть времени проводил в составлении показаний Следственной Комиссии, а также «вел большую переписку с общественными, политическими и финансовыми деятелями, настаивая на их вмешательстве в его дело для скорейшего освобождения всех невиновных, просил денег для семей офицеров, лишившихся места благодаря участию в его выступлении, и для семей текинцев, т.к. в 17 г. на их родине был неурожай и семьи текинских всадников голодали. Будучи весьма замкнутым, он здесь особенно не хотел показывать как тяготиться своим арестом. Когда к нему приезжала его семья, то они все почти не выходили из комнаты Корнилова…»
Следственная комиссия продолжала собирать материал, но уже через месяц работы стало ясно, что версия «заговора-мятежа» не подтверждается имеющимися фактами. Как вспоминал один из членов, служащий Петроградского военно-окружного суда полковник Н. Украинцев, «бывшая в наших руках лента, это вещественное доказательство, не оставляла сомнений в том, что конный корпус двигался на Петроград с ведома и согласия если и не всего правительства, то его главы, и тем самым рушилось все обвинение против Корнилова; преступление главнокомандующего, как оно представлялось в Петрограде, превращалось в легальное действие, и мы, т.е. комиссия, оказывались в самом нелепом положении»

В сентябре появилась т.н. «Быховская программа», принципиально отличная от той, с которой Главковерх выступил месяцем раньше. И хотя Деникин отмечал, что она была «плодом коллективного творчества», а сам Корнилов «никогда не ставил определенной политической программы» нельзя отрицать его непосредственного участия в ее составлении . Победа в войне, укрепление дисциплины в армии и порядок в тылу – по-прежнему оставались, но первые пункты программы выдвигали обязательные условия для этого – «установление правительственной власти, совершенно независимой от всяких безответственных организаций – впредь до Учредительного Собрания, установление на местах органов власти и суда, независимых от самочинных организаций…». Так победа в войне неизбежно связывалась с проблемами государственной политики. Последний (6-й) пункт программы провозглашал: «разрешение основных государственно-национальных и социальных вопросов откладывается до Учредительного Собрания…». 

Головин очень точно определил «Быховскую программу» как «основу Белого движения» . В ней был четко сформулирован тезис о непредрешении, а также определен курс на создание военно-политической модели государственной власти, единственно возможной для победы в войне и созыва Учредительного Собрания. Утвержденная Лавром Георгиевичем, эта программа стала впоследствии основой развернутой «Конституции генерала Корнилова». 


Генералы Н.Н. Духонин и Л.Г. Корнилов
Генералы Н.Н. Духонин и Л.Г. Корнилов
Находясь под арестом «Быховцы» не оставляли надежд на скорое возвращение к активной борьбе. О событиях в Петрограде 25-26 октября узнали сразу. К этому моменту большая часть обвиняемых, по разным причинам, с согласия Следственной Комиссии покинула Быхов, но Корнилов продолжал оставаться в заключении. У него «не созрел тогда еще определенный план борьбы с большевиками, он предполагал уехать или в Туркестан, или в Сибирь и там начать формировать армию, были даже у него планы проехать в Персию или Среднюю Азию и там временно выждать, а когда наступит удобный момент, то вернуться в Россию и начать борьбу с большевиками…» . Показательно, что генерал стремился сделать базой Белого движения именно те районы, которые были ему хорошо известны и где, как он, очевидно, рассчитывал, возникнет сильное антибольшевистское сопротивление. 

Но первым центром белой борьбы стал Дон. Здесь в начале ноября из Петрограда и Москвы стали собираться силы т.н. «Алексеевской организации», приехал и сам генерал Алексеев. Здесь, как казалось многим, сформируется центр новой «антисоветской» государственности. Сюда, с негласного разрешения генерал-лейтенанта Н.Н. Духонина, ставшего Главковерхом после бегства Керенского, в середине ноября переехали оставшиеся «быховские узники».


Генерал Л.Г. Корнилов с офицерами Корниловского полка. Крайний слева – М.О. Неженцев. Новочеркасск. 1918 г.
Генерал Л.Г. Корнилов с офицерами Корниловского полка. Крайний слева – М.О. Неженцев. Новочеркасск. 1918 г.
Корнилов покинул «заточение» последним. Отъезд из Быхова был совершен в ночь на 20 ноября, вместе с эскадронами преданных текинцев. В Ставку была отправлена телеграмма: «Сегодня покинул Быхов и отправляюсь на Дон, чтобы там снова начать, хотя бы рядовым бойцом, беспощадную борьбу с поработителями Родины». Перед отъездом Корнилов сжег все оставшиеся у него бумаги и письма, простился с охраной и, во главе походной колонны, покинул город. Так для Корнилова началась гражданская война. 

Однако дойти с полком на Дон не удалось. После «ликвидации» Ставки и убийства генерала Духонина, отряды красногвардейцев и матросов преследовали направлявшихся на юг ударников, юнкеров и офицеров. В боях под Белгородом погибло около 3 тысяч ударников полковника Манакина, пытавшихся прорваться к Ростову. На одну из застав натолкнулись и текинцы. После тяжелого боя под Унечей 26 ноября, когда конницу расстрелял красный бронепоезд, оставшиеся в живых всадники собрались на совет и приняли решение – просить Корнилова оставить их и пробираться на Дон одному. Для генерала это стало тяжелым упреком. Самые преданные люди заявили, что у них «нет прежней веры в Великого Бояра». В порыве отчаяния Корнилов требовал, чтобы его убили текинцы. Но понимая, что полк вместе с ним будут преследовать и дальше, решил ехать один. Как бывало уже не раз, помогли актерские способности: переодевшись в штатское платье с паспортом на имя беженца-румына, на станции Конотоп он сел в эшелон красногвардейцев, с которым доехал до Бахмача, а затем до Курска. Здесь пересел в поезд на Новочеркасск. Благополучно миновав красногвардейские заставы он 6 декабря прибыл в столицу Всевеликого Войска Донского . 

В Новочеркасске Корнилов встретил отнюдь не радушный, а скорее настороженный прием. Атаман Каледин, соратник по войне на Юго-Западном фронте, союзник на Московском Государственном Совещании, став донским атаманом, не мог не считаться с настроениями Войскового Круга, для которого «казачья политика» была гораздо важнее решения общероссийских проблем. Не собирался Круг и «втягивать казачество в братоубийственную борьбу», поэтому формирование на Дону любых сил, ставивших своей целью борьбу с советской властью воспринималось крайне подозрительно. Приехавший в Новочеркасск генерал Алексеев, первоначально жил в вагоне на городском вокзале и создавал «Алексеевскую организацию» (будущую Добровольческую армию) полулегально. Единственной возможностью сохранить казачьи войска как потенциальный «оплот против большевизма» представлялся в создании т.н. «Юго-Восточного Союза», призванного объединить в границах федерации донское, кубанское, терское, астраханское казачество, а также горцев Северного Кавказа. В этом случае будущая белая армия могла легально существовать, как часть вооруженных сил Союза. Только после создания на юго-востоке прочное антибольшевистского государственного образования, можно было предпринимать и «поход на Москву». 

В конце января 1918 г. сформировалась третья программа («Конституция») генерала Корнилова. По сути, это был первый развернутый проект политического курса Белого движения. В отличие от программ августа 17-го и «Быховской», в «Конституции» отсутствуют «военные» положения, основное ее содержание – краткая копия деклараций Временного правительства. Корнилов лично составил ее 14 пунктов (за исключением «аграрного», который «редактировал» Милюков), что опровергает мнение о его полной «политической безграмотности». «Конституция» предполагала: «…уничтожение классовых привилегий, сохранение неприкосновенности личности и жилища… восстановление в полном объеме свободы слова и печати… в России вводится всеобщее обязательное начальное образование… Сорванное большевиками Учредительное Собрание должно быть созвано вновь… Правительство, созданное по программе генерала Корнилова, ответственно в своих действиях только перед Учредительным Собранием, коему оно и передаст всю полноту государственно-законодательной власти… Церковь должна получить полную автономию в делах религии… Сложный аграрный вопрос представляется на разрешение Учредительного Собрания… Все граждане равны перед судом… За рабочими сохраняются все политико-экономические завоевания революции в области нормирования труда, свободы рабочих союзов… за исключением насильственной социализации предприятий и рабочего контроля, ведущего к гибели отечественной промышленности… за отдельными народностями, входящими в состав России, признается право на широкую местную автономию при условии сохранения государственного единства… полное исполнение всех принятых Россией союзных обязательств международных договоров…». 

Безоговорочно декларировались два основополагающих принципа военно-политического курса Белого движения: «Восстановление права собственности» и «восстановление Русской Армии на началах подлинной военной дисциплины». При этом новая армия переходила на новые принципы организации и комплектования: «…Армия должна формироваться на добровольческих началах (по принципу английской армии), без комитетов, комиссаров и выборных должностей…».

В отношении Германии Корнилов высказывался вполне определенно, называя «тевтонов» «врагами всего славянства». Исходя из этого продолжение войны признавалось неизбежным.

Что касается стратегических планов, то для Корнилова более предпочтительным вариантом центра будущего всероссийского антибольшевистского сопротивления продолжали оставаться Сибирь и Туркестан. «В Сибирь я верю, Сибирь я знаю» – говорил генерал своим соратникам. Среди сибирских казаков имя Корнилова было очень популярно. Не менее перспективным представлялся пройденный «вдоль и поперек» Туркестан, где можно было бы рассчитывать на поддержку и текинцев Закаспия и семиреченских казаков и сослуживцев по Туркестанскому военному округу. В Ташкенте руководил антибольшевистским подпольем его родной брат – полковник Петр Корнилов. Знание Монголии и Китая гарантировало Белому движению прочный тыл (на что надеялись в 1920-1921 гг. атаман Семенов и барон Унгерн)

Но атаману Каледину так и не удалось «поднять казаков» на «борьбу с большевизмом». Добровольческая армия оставалась одинокой, малочисленной, в окружении враждебных красных отрядов и пассивно-нейтральных казаков. Почти каждый день приносил десятки и сотни убитых и раненых добровольцев, сдерживавших наступление многократно превосходящих сил Красной гвардии. Понимая это, Корнилов принял решение перевести армию из Новочеркасска в Ростов, рассчитывая на офицерские пополнения (в городе находилось около 17 тысяч офицеров), однако и эти планы не осуществились. В армию шла молодежь – гимназисты, кадеты, студенты, а офицеры и, тем более, солдаты не спешили в ее ряды. 10 января 1918 г., игнорируя просьбы Каледина, в Ростов переехали армия и правительство, а 15 января в доме Парамонова состоялось последнее совместное заседание «триумвирата» и Совета. Милюков и Алексеев заявили о намерении продолжать борьбу, но уже за пределами Донской области, защищать которую «горсточкой добровольцев» считалось невозможным. После этого «триумвират» фактически распался, а 28 января Каледин застрелился.

К началу февраля 1918 г. положение на фронте быстро ухудшалось. После самоубийства Каледина и неудачной обороны подступов к Новочеркасску и Ростову, Корнилов все больше убеждался в необходимости отступить с Дона.

9 февраля неожиданно был прорван фронт под станицей Гниловской и, из-за угрозы окружения, Корниловский полк отступил к Ростову. К вечеру командующий армией оставил город. В течение нескольких часов 4,5 тысячи добровольцев организованно отступили за Дон и на следующий день сосредоточились в ст. Ольгинской. Во главе колонны, пешком, шел генерал Корнилов. Начинался легендарный «Ледяной поход», последний в его жизни…


Его семья была спасена друзьями – осетинами. Еще в конце января Корнилов отправил жену и детей вместе с корнетом Текинского полка Толстовым на Кавказ, в станицу Черноярскую, к генерал-майору Э. Мистулову. С помощью осетина – служащего Владикавказской железной дороги, жена и дети Корнилова выехала на Терек, где находилась до августа 1918 г. Больше они уже не увидели своего мужа и отца.